Dangen RPG Games Форум Север и Запад Рамотский форум Плато холодного ветра Венец Поэзии
Тэсса Найри Север и Запад После Пламени Новости Стихи Проза Юмор Публицистика Авторы Галерея
Портал ВЕНЕЦ   Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите Вход или Регистрация

 
  ГлавнаяСправкаПоискВходРегистрация  
 
Сказка о принце (Прочитано 5077 раз)
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Сказка о принце
03.04.2009 :: 14:06:54
 
Часть первая
Золотая молодежь


Королевский дворец стоял на высоком холме, и окружавший его огромный парк спускался зеленым полотном до самой реки. Белые стены отражали солнечные лучи; под роскошными старыми дубами и вязами, у мраморных фонтанов еще царила прохлада, но на широких лужайках уже чувствовалось дыхание жаркого Юга во всем его великолепии начала мая.
Пятеро девушек с хохотом гнались за высоким золотоволосым юношей в серо-голубом охотничьем костюме. Пышные юбки колыхались от быстрого бега, позволяя видеть стройные ножки в шелковых чулках. Оглянувшись, юноша  запнулся - и с воплем свалился в траву. Да так и остался лежать – хорошенькая, совсем юная девушка с голубой лентой в светлых волосах кинулась на него с визгом и придавила к земле:
- Попался, братик!
- Попался, - смеясь, отбивался юноша. – Попался, согласен, сдаюсь. Отпусти, Изабель!
- Так ему, ваше высочество! – закричали подбежавшие девушки. – За то, что гонял нас все утро!
Изабель, смеясь, отпустила брата, вскочила, перевела дух, отряхнула светлое платье. Невысокая, пухленькая, с еще не сложившейся фигуркой и детскими ямочками на щечках, она была хороша в этот момент, как все это свежее майское утро. Брат гибким движением поднялся на ноги и чмокнул ее в щеку.
- Молодец! Орден тебе за храбрость!
С притворно сердитым видом Изабель поправила на нем отделанный кружевом воротник, вынула травинки из светлых волос:
- Патрик, тебе завтра двадцать лет, а ты все как маленький. Посмотри, на кого похож! Наклонись-ка!
Высокий Патрик покорно опустился на одно колено перед маленькой сестрой, и она, вытащив гребень из мешочка у пояса, принялась приглаживать его спутанные золотые пряди, отряхивать расшитый серебром камзол, хмуря бровки и ворча. Брат сначала терпел - а потом вскочил, подхватил ее на руки и, не обращая внимания на визг, закружил и осторожно уронил в траву. Тут же, хохоча, ухватил в охапку другую девушку – высокую, красивую, черноволосую. Остальные с криками разбежались.
Трое юношей в тени старого дуба, улыбаясь, наблюдали за ними.
- Его высочество сегодня разошелся вовсю, - с легким неодобрением заметил один – плотный, широкоплечий, с темными волосами и хмурыми черными глазами на скуластом лице. – Как бес в него вселился…
- Последний день, - пожал плечами другой – тонкий, изящный синеглазый красавец. – Завтра ему будет не до забав, Ян, вы и сами знаете.
- Можно подумать, Кристиан, совершеннолетие – это что-то вроде отправки на каторгу, - хмыкнул темноглазый Ян.
– Полно вам,  - вступился третий – добродушный, круглолицый увалень. – И так весь последний год его высочество работал как…
- Как раб на галерах, - хихикнул красавец Кристиан.
- Уж эти мне ваши сравнения, - поморщился увалень.
- Марк, а почему бы и нет? – заметил Кристиан. – Вспомните, когда в последний раз мы были с ним вместе на охоте?
- Зимой, если мне не изменяет память, - кивнул добродушный Марк.
- Вот именно. А уроки танцев? Принцесса Изабель уже, кажется, ищет себе кавалера на замену. Да и вам ли не знать, виконт, - обратился Кристиан к Яну, - как нагрузил принца Его Величество…
- Да полно, Марк, я шучу, - примирительно откликнулся Ян. – Не слишком много забот прибавится у его высочества – он и сейчас работает в полную силу. Авторитетно заявляю, что не так уж много Патрик бездельничает…
- Да, Ян, - Кристиан хлопнул его по плечу, - ведь бездельничаете вы вместе…
- … а трудитесь порознь, - захохотал Марк и увернулся от тычка под ребра.
- Кстати, господа, - спросил Ян, - видели ли вы ее высочество принцессу Эвелину Залесскую?
- Видели, - оживились юноши. – Ее высочество изволили прибыть еще вчера вечером. Кристиан, не вы ли говорили, что…
- Да вот же она! – воскликнул Кристиан – и склонился в поклоне перед неторопливо сходившей со ступеней дворца ослепительно красивой, черноволосой и белокожей девушкой.
Царственным кивком отвечая на поклоны и реверансы всех присутствующих, принцесса Эвелина прошествовала мимо, шелестя роскошным темно-алым платьем с лиловой отделкой. Ища глазами принца, она несколько раз в нетерпении раскрыла и сложила веер из красного шелка, украшенный страусиными перьями, - и тут Патрик и Изабель, хохоча, вылетели из-за раскидистого дуба прямо на нее и, едва удерживаясь на развороте, чуть не сбили красавицу с ног.
- Ай, - взвизгнула Изабель – и осеклась под строгим взглядом принцессы.
- Ох, ваше высочество, простите, ради Бога, - Патрик, все еще смеясь, подхватил Эвелину под руку, помогая удержаться на ногах. – Мы не хотели, честное слово…
Эвелина нахмурилась было, но внезапно смягчилась. Глаза ее, устремленные на принца, потеплели, хотя извинений маленькой Изабель она словно не заметила.
Во всей этой шумной компании не участвовала в веселье лишь одна – худенькая, невысокая девушка, похожая на лисичку остреньким личиком и угловатой фигуркой. Чинно, как и полагается фрейлине, она сидела на мраморной скамье неподалеку, рассеянно покачивая маленькой ногой в зеленой туфельке и грустно улыбаясь. Зеленовато-карие глаза ее, не отрываясь, следили за принцем и Эвелиной. Задумавшись, девушка не заметила подходящей к ней Изабель и вздрогнула, когда та опустилась на скамью рядом.
- Вы опять грустите, Вета? – шепотом спросила маленькая принцесса.
Девушка исподлобья взглянула на нее, кивнула - и вздохнула прерывисто, как после долгих слез.
- Сказать по совести, - шепотом проговорила Изабель, доверительно наклоняясь к уху собеседницы, - мне эта Эвелина страшно не понравилась. Она вся какая-то…
Тут Изабель скорчила гримасу и высоко вскинула вздернутый носик. И так похожа она вдруг стала на Эвелину, так забавно-узнаваемо проступила маска надменности на ее милом личике, что Вета прыснула в ладони и поспешно отвернулась. Изабель звонко расхохоталась - но тут же потупилась под искоса брошенным на нее укоризненным взглядом брата.
С появлением красавицы Эвелины веселье в парке словно заморозили. Смех и веселые выкрики сменились чинными, учтивыми речами, ленточки в растрепавшихся волосах девушек мгновенно вернулись на свои места, пышные юбки шелестели тихо и неторопливо, как то положено правилами хорошего тона. И только принц словно не замечал, что воротник его костюма все еще сбился набок, а в растрепанных золотых волосах так и остались несколько запутавшихся травинок, – он учтиво предложил руку своей даме и, улыбаясь, повел ее к изящной, белоколонной беседке в глубине сада.
- Да уж, ее высочество возьмет принца в оборот, - добродушно усмехнулся Марк. – У нее не побегаешь…
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #1 - 03.04.2009 :: 14:07:21
 
Внезапный порыв ветра пригнул верхушки деревьев, рванул ленты из причесок девушек, вызвав бурю возмущения, и хлопнул открытой оконной рамой где-то на верхних этажах дворца. В одно из высоких, стрельчатых окон выглянула рыжебородая голова; только сеточка морщин вокруг серых глаз на моложавом лице и начинающаяся лысина выдавали возраст.
Его Величество король Карл Третий Дюваль оглядел веселящуюся молодежь и вздохнул едва слышно. Затем прикрыл створы – и обернулся вглубь.
В большой, изящно и строго обставленной комнате негромко переговаривались несколько человек, разных по возрасту и по сложению, отличающихся пышностью одежд. Общим было одно – серебряная нашивка на рукаве, означавшая должность учителей их наследных высочеств. Комната именовалась Малой Залой – в ней нередко проходили рабочие заседания Государственного Совета, в отличие от торжественных, предполагавших большую пышность. Сегодняшний совет, несмотря на свою скромность, тоже имел статус государственного, хотя впрямую никто не объявлял об этом.
Королю Карлу Третьему Дювалю недавно исполнилось сорок девять лет. Высокий и когда-то стройный, а теперь изрядно погрузневший, он, тем не менее, казался моложе своих лет – отчасти из-за сияния золотисто-рыжей бороды и шевелюры (когда-то пышной, а теперь прореженной временем), отчасти из-за размашистых, стремительных движений, которые, впрочем, уже не всегда бывали стремительными. Эту порывистость унаследовали все его дети. Правда, в последнее время король больше предпочитал сидеть, чем стоять, и на коня уже не взлетал, хотя и не вползал, как многие из его вельмож. Как сам он любил про себя говаривать, «есть еще стрелы в нашем колчане», но в последние месяцы в глухие часы предрассветной бессонницы частыми гостями в его покоях стали дворцовые лекари.
Карл, как ни странно, был из тех королей, про кого говорят «от добра добра не ищут». В меру жестокий, но не тиран, в меру добрый но не святой, в меру справедливый, но не обожаемый народом, а так – середина на половину. За годы его правления на страну не свалилось ни одного большого народного бунта, неурожаи были в меру, и урожаи давали запасов тоже в меру. Соседи порой грозились – но до открытой войны дело все-таки не дошло, а потому и финансы не претерпели серьезных потерь. Равно открывались и закрывались театры и тюрьмы, налоги не обрекали народ на голодный вой на пустом подворье, но кормили многочисленных чиновников. Чиновники имели возможность подворовывать – но не чрезмерно. При короле не было сделано ни одного сколько-нибудь серьезного научного или географического открытия, но университет, открытый его предшественником, Его Величеством Карлом Вторым, не закрылся, а продолжал существовать, исправно поставляя свою долю беззаботных голодных студентов в столичный котел... Род Дювалей правил страной почти пять сотен лет, и право их на власть ни разу не было оспорено.
Ветерок, влетавший в полуоткрытое окно, шевелил кремовые с розовым занавеси, пускал солнечные зайчики по стенам, начищенным изящным подсвечникам, цветам, в изобилии украшавшим большую и строгую комнату. Цветы были страстью «маленькой принцессы» Изабель; дворцовая оранжерея, зимний сад, комнаты – все цвело и благоухало круглый год. Несмотря на недовольство королевы – не по чину, мол, занятие. Строгие, с изящными резными спинками стулья были отодвинуты от большого стола с мраморной столешницей, но пустовали. Присутствующие послушно и невозмутимо ждали, пока Его Величество изволит уже насмотреться в окно и почтить их своим вниманием. Его Величество нетерпеливо барабанил пальцами по широкому подоконнику.
Наконец, Карл обвел взглядом собравшихся  и сел.
- Что ж, господа, - сказал он, - не будем тянуть время. Вы знаете, зачем я вас собрал…
Все закивали, усаживаясь.
- Не в первый раз, - улыбаясь, заметил лорд Лестин.
- И надеюсь, не в последний, - согласился король. – Завтра у нас праздник, а пока…
Гул голосов мгновенно смолк.
- Начнем. Итак, я хотел бы знать, господа, что сейчас представляет собой мой сын. Наследный, - он подчеркнул это слово, - принц.
На мгновение в комнате стало совсем тихо.
- Кто начнет? – спросил король. – Нет, Лестин, вас я попрошу высказаться последним, вы наставник, кому же лучше знать его высочество, как не вам… Мессир Сьерди?
- Извольте, сир, - заворочался в широком кресле маленький и юркий, как колобок,  мессир Сьерди. – Языки, литература, искусство. Сразу скажу – у меня претензий к его высочеству нет. Более того, я очень им доволен. Ваше Величество, да вы и сами могли видеть в последний раз, когда у нас гостил король Залесский – им не требовался переводчик... А вообще – пять языков, притом с неплохим произношением, притом практически свободно, с хорошим словарным запасом. Какой-то лучше, какой-то хуже, разумеется, но в целом… Да, и еще - сир, вы, надеюсь, в курсе, что переводы любовной лирики мессира Альгарри, которые ходят по столице, принадлежат перу принца?
- Не слышал, но весьма рад этому обстоятельству, - сказал король. – Что ж, ясно. Дальше. Бовэ?
- Да, Ваше Величество, - привстал смуглый, черноволосый мессир Бовэ. – Астрономия, математика, основы естественных наук. Я бы не стал выражаться так восторженно, сир, как мессир Сьерди, но серьезных оснований для недовольства у меня нет. Принц, скажем так, имеет некоторые познания в моей области. Но… но душу он не вкладывает в мою науку, увы.  Это не его склонность, совершенно очевидно. При любом удобном случае его высочество променяет мои занятия…
- … на охоту или фехтовальный зал, - усмехнулся король. – Знаю. Знакомо.
По комнате раскатился смех. Король, улыбаясь, погладил бороду. В свои двадцать лет он намного охотнее удирал на охоту, нежели проводил время в библиотеке, и это весьма тревожило его матушку, ныне покойную королеву Эльзу.
- Дозволено ли будет мне вставить свое слово? - спросил статный красавец Эжер. Король кивнул. – Лучшего ученика я не желал бы, Ваше Величество. Да вы и сами знаете – на осеннем турнире меч победителя достался его высочеству. При том, что бойцы выходили на арену инкогнито, дабы не проигрывать друг другу по соображениям этикета. С уверенностью могу утверждать, что сейчас принц является первым клинком если не всего королевства, то уж Западного Предела – с гарантией. Кстати, второй клинок – тоже наш, - задумчиво сказал он, - это сын виконта Дейка, но не суть важно… О чем я, собственно. Да, и не менее искусен принц в верховой езде и стрельбе. Танцует великолепно, вы сами видели, сэр Гэлон и наши дамы, - Эжер улыбнулся, - его высочеством очень довольны. Ну, про охоту говорить не стану, вы сами все знаете, сир…
- Хорошо, - довольным голосом сказал король. – Дальше. Марч?
- Охотно, Ваше Величество, - гулко пробасил из угла лорд Марч, грузный, седой толстяк. – История, генеалогия, дипломатия, военное дело. В принципе, я очень доволен принцем в изучении истории и генеалогии. Но вот дипломатия… и ведь что самое обидное, - воскликнул он, - его высочество прекрасно разбирается в, так сказать, предмете. Но почему же он на практике свои знания не применяет? Ведь совершенно же не желает ни управлять людьми, ни подчинять их себе…
- Поддерживаю полностью и безмерно огорчен, - буркнул лорд Лестин. Воспитатель наследного принца, он имел право вступать в разговор с королем. – Ваше Величество, я…
- Погодите, Лестин, - остановил его король. – Погодите, вам говорить последним. Продолжайте, Марч…
- Да, собственно, продолжать-то и нечего. Такое впечатление, что принц вырос не на земле грешной, а в каком-то раю, что ли… где все идеально, все по справедливости. А так ведь не бывает. И невозможно срубить дерева, чтобы щепки не полетели, и нельзя лужу перейти, сапог не испачкав. А он… - Марч помрачнел, - его высочество то есть… то ли не понимает, то ли не хочет понимать…
- Ясно, - буркнул Карл. – Дальше.
- Моя очередь, - вздохнул совершенно лысый мессир Теодор, вертя в руках перо. – Законы, право, экономика, государственное устройство. Сир, я даже не знаю, что сказать. С одной стороны, как и говорил лорд Марч, - поклон в сторону, - его высочество в предмете разбирается. С другой – я уже устал от него отбиваться. И то ему не так, и это не этак. Принц прекрасно осведомлен, какой сложной у нас является государственная машина, и при всем при том горит желанием – не побоюсь этого выражения – изменить все во благо государства. А то, что благо это каждый понимает по-своему, и уж тем более, насколько все завязано… ох.   Ей-Богу, у меня иногда возникает ощущение, что передо мной не наследный принц, а… не знаю, - он замялся, - студент какой-то… вольнодумный.
- Да молод еще, - проворчал Марч. – Молод, вот и горит стремлением мир изменить. – Что мы, все в этом возрасте были…
- Все или не все, - возразил ему Теодор, - но его высочество не имеет права на такие заблуждения. Ошибки правителей слишком дорого обходятся государству…
- Да-а-а-а, - протянул король. – Что ж, ладно. Ну, Лестин, теперь вы. С вами Патрик более откровенен и открыт, чем с остальными, вы проводите с ним больше времени. Что вы скажете о принце?
- Я могу сказать, сир, - медленно, взвешивая слова, заговорил коренастый, седобородый лорд Лестин, - что мой воспитанник прежде всего человек, со всеми человеческими слабостями и недостатками. И нельзя об этом забывать. Более того, принц еще действительно очень молод, и большинство его заблуждений свойственны юности, это, так сказать, проходящее...
- Надеюсь, - обронил словно про себя Марч.
- Я в этом уверен. Если говорить объективно, как воспитателю, как наставнику наследного принца, то, разумеется, многие претензии, высказанные здесь, не лишены оснований. Его высочество действительно несдержан, пылок… вспыльчив, я бы сказал, скор в речах и поступках, мечтает переделать мир и превратить его в идеальный, - Лестин усмехнулся. – Не принимает полутонов – либо белое, либо черное, и никакой середины. Презирает ложь, предательство  и подлость… но я не скажу, что это плохо, вот в чем дело.
- Не забывайте, что принципы короля и обывателя совершенно различны, - заметил кто-то.
- Да, - согласился Лестин. – Но, положа руку на сердце, разве честь и порядочность уже являются мусором, который валяется на дороге? Разве короли не должны держать слово? А все это Патрик умеет, будьте уверены. Он никогда - никогда, подчеркиваю! – не оставит своих обещаний невыполненными. Он держит слово, кому бы его ни дал. Он презирает лжецов… и, насколько я помню, сам во лжи замечен не был, даже в убыток себе. Он умеет дружить, сир, поглядите на нашу молодежь, они же за него в огонь и в воду пойдут… и не только дамы, - улыбнулся он. - И, как я понимаю, принц умеет любить…
- Вот только не надо про любовь к фрейлинам, - поморщился король. – Или, тем более, к…
- Сир, но вы же понимаете, что это всего лишь физиология? – улыбнулся Лестин. – Его высочество – нормальный, здоровый молодой мужчина, уже не мальчик, со всеми следующими отсюда… в конце концов, это была не моя идея, - тактично напомнил он. – А в Эвелину Залесскую Патрик, по всему, влюблен, и посмотрите – с каким достоинством он…
- Хватит, хватит петь дифирамбы, - усмехнулся король.
- Да я еще не начинал, Ваше Величество! Я забыл сказать, что наследный принц еще и добрый, ко всему, и открытый, и смелый… Честное слово, если бы это был мой сын, я гордился бы тем, что воспитал его – таким… - закончил он.
Король задумчиво побарабанил пальцами по столу и попросил:
- Лестин, переверните медаль…
- Извольте, сир. Оборотная сторона такова, - он вздохнул. -  Вспыльчив. Несдержан в поступках и речах. Дерзок, и не только с теми, с кем позволяет положение. Совершенно не желает – заметьте, не не способен, а именно не желает! – идти на компромисс. Не отступает от принципов даже там, где это необходимо. Памятлив… я бы не сказал – злопамятен, но не склонен прощать – особенно в тех вещах, которые для него субъективно важны. Очень часто поступает, не заботясь о последствиях. Говорит то, что думает, и не всегда тогда, когда это нужно, чаще наоборот… да вспомните недавний скандал в Государственном Совете! Черное – белое, белое – черное, и никаких полутонов, либо враг, либо друг, но никак не союзник. Согласитесь, сир, это не те качества, которые нужны настоящему королю, - Лестин поклонился.
Король помолчал. Притихли и все остальные.
- Что ж… благодарю вас, господа. Ваши наблюдения и оценки вполне согласуются с моими, и приятно осознавать, что собственного сына я все-таки знаю и, смею надеяться, понимаю.  Если вам больше нечего добавить к сказанному…
- Прошу прощения, сир, - поклонился Эжер, - у меня вопрос, но касательно не его высочества, а вашей дочери.
- Дочери? – удивился король. – У вас?
- Да, ваше величество. Принцесса Изабель выразила желание обучаться моей науке. Смею ли я надеяться, что вы дадите разрешение?
- Изабель? – приподнял брови Карл. – Зачем ей фехтование? Верховой езды будет вполне достаточно, Эжер, можете сказать принцессе, что я запретил.
- Как вам будет угодно, сир…
С грохотом сдвинулись стулья, кабинет загудел от шума голосов.
- Лестин, останьтесь, - попросил король, не двигаясь с места.
Несколько минут они сидели в тишине. Сонная весенняя муха звучно билась о стекло, не замечая открытой створки рядом, пока король не встал и не распахнул окно настежь.
- Душно как, - вздохнул он, снова садясь. – Что ж, Лестин… у меня к вам разговор… который должен остаться между нами, кто бы ни интересовался им. Понимаете?
- Я к услугам вашего величества, - поклонился лорд.
- Я хочу задать вам вопрос, Лестин. Странный, быть может…
Карл помолчал.
- Как вы считаете, способен ли мой сын стать настоящим правителем?
- Вопрос требует честного ответа? – тихо уточнил Лестин.
- Разумеется, - нахмурился король.
Лорд помолчал.
- Я отвечу, ваше величество. – Он твердо взглянул в глаза королю. – Я считаю – да, сможет.
Карл шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла.
- При всех его недостатках, - продолжал Лестин, - Патрик умен и умеет держать слово. И такие понятия, как честь и долг, для него не пустой звук. А для правителя это очень важно. Со временем он станет более реально относиться к жизни, романтические идеалы юности уступят место трезвому разуму. Я уверен, что это произойдет, его высочество слишком умен для того, чтобы всю жизнь носить розовые очки.
- Я ведь могу и не дожить… - грустно сказал король в пространство. И потер левую сторону груди. – Могу ведь и не успеть, вот в чем дело…
- Что-то случилось, сир? – быстро спросил Лестин, и в голосе его плеснулась неподдельная тревога.
Карл грустно усмехнулся.
- Это рано или поздно все равно случится. Старость, Лестин, старость. Сегодня утром я понял, что мой сын вырос. А я уже давно не тот пылкий юнец, каким был когда-то. Да что я тебе говорю – ты же сам все помнишь, старый друг… Это грустно – понимать, что твое время уходит…
- Ваше величество, - улыбнулся Лестин, - вам ли говорить о возрасте! В ваши годы рано думать о покое, и вы…
- Не в том дело, что я, - перебил король. – А в том, чтобы Патрик успел, понимаешь? Успел вырасти, набраться сил, обзавестись сторонниками и союзниками. Все, о чем мы говорили сегодня, я сам прекрасно знаю. И знаю, что большинство из этих проблем преходящи. Но нет у нас времени, Лестин, нет, потому что нет никакой гарантии, что я проживу достаточно долго, чтобы… - он шумно вздохнул и умолк.
За окном раздался звонкий смех и нежный перелив флейты. Карл тяжело поднялся – торопливо вскочил и Лестин, - несколько раз смерил шагами комнату, потом снова сел.
- Сегодня утром я имел неприятный разговор с женой, - сказал король, наконец, очень тихо. – Вирджиния недовольна сыном… недовольна настолько, что… что мне это горько слышать. Ей неприятно видеть, что и Патрик, и Изабель взяли от меня гораздо больше, чем от нее. Ей обидно. Ты же знаешь, она никогда меня не любила… - признался он. – Увы, у династических браков, при всех их плюсах, есть один очень большой минус – редко какая пара становится действительно парой, парной, поддержкой. Вот я завтра объявлю о помолвке Патрика и Эвелины… а ведь неизвестно, чем обернется этот брак. Смешно так говорить, Лестин, но я, как и любой отец, хочу видеть свое дитя счастливым. Будет ли Патрик счастлив с этой девушкой? Просто, по-человечески счастлив – как мужчина, как муж и отец… И я не знаю ответа…
- Судя по всему, - слегка неуверенно выговорил Лестин, - их высочества вполне понравились друг другу… разве нет?
- Может, и да, - с горькой усталостью ответил король. – А может, и нет…
Он встал, подошел к распахнутому окну и долго-долго вглядывался в раскинувшийся за окном город – столицу, которую он любил, почти как родное свое дитя.
- Ладно. Что-то я разоткровенничался сегодня… Видно, и правда старею. Грустно мне, - пожаловался он.
- Завтра праздник, ваше величество, - напомнил Лестин.
- Да… завтра праздник. Двойной, причем, - совершеннолетие принца и помолвка. Господи Боже, двадцать лет! – вздохнул он. - Ладно, Лестин, идите. И… и спасибо вам, мой друг. Спасибо, что вы были со мной откровенны…

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #2 - 03.04.2009 :: 14:07:48
 
*  *  *

Вета, Иветта Радич, фрейлина ее высочества принцессы Изабель, на вопрос, счастлива ли она, не смогла бы ответить однозначно.
С одной стороны, ей ли жаловаться на жизнь! Месту во дворце, которое она занимала, могли позавидовать многие; отец, граф Радич, обер-камергер, немало потрудился, устраивая дочь фрейлиной в свиту принцессы. Мать и отец любили ее так, как любят лишь поздних детей, рожденных под старость, ставших утешением и радостью, особенно если старший сын – обормот и разгильдяй. Вета получила хорошее образование в закрытом пансионе мадам Равен, хорошо танцевала, а знатность и заслуги отца открывали возможность удачного брака. О чем еще мечтать девице семнадцати лет?
С другой стороны, Вета совершенно точно считала себя несчастной. Она была влюблена. Разумеется, без взаимности. Разумеется, безутешно – как и полагается героиням любимых ею романов. И очень банально, сквозь слезы говорила она себе. Объект ее чувств угадывался без труда. В кого еще может влюбиться юная леди при дворе, если не в его высочество наследного принца?
И конечно же, сам Патрик о чувствах влюбленной фрейлины не имел ни малейшего понятия.
Как это случилось, Вета сама не понимала. Они были знакомы с раннего детства; Вета хорошо помнила худого, лохматого мальчишку, скорого на смех и озорные проделки. Вокруг него постоянно крутилось с десяток приятелей, в числе которых нередко оказывались и наиболее отчаянные девочки из окружения принцессы Изабель – тогда еще младшей, а потому любовно считаемой «малышкой». Брат и сестра всегда были очень дружны, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, а потому и игры у них часто бывали общие. В компании приятелей принца не было свойственной мальчишкам этого возраста жестокости – быть может, оттого, что никогда не был жестоким сам принц. Девчонок не гоняли, но принимали только самых достойных – тех, кто не боялся лазить по деревьям, прыгать с высоты, кататься на лыжах с крутой горки у пруда, ввязываться в бои в снежном городке. Маленькая Вета отчаянностью не отличалась, но ее почему-то принимали – быть может, оттого, что и трусливой она не была, несмотря на внешнюю скромность. Так или иначе, но, уезжая в пансион, Вета сберегла в памяти очень теплые воспоминания о шумной ватаге, заводилой в которой был смешливый длинноносый мальчишка, к которому тогда чаще обращались просто по имени, а не «ваше высочество».
Вернувшись из пансиона, Вета загрустила. Никого из прежних подруг в столице не осталось. Одни, подобно ей, еще учились, другие уже вышли замуж и уехали – разница в два года порой бывает очень велика для девочек, подходящих к порогу новой жизни. Ее снова определили фрейлиной в свиту принцессы Изабель, но Вета даже самой себе не хотела признаться в том, что страшно напугана. Она боялась найти манерную девицу вместо милой хохотушки, надменных франтов вместо прежних приятелей по играм. В пансионе Вету учили этикету и танцам, языкам и рисованию, все это она знала очень хорошо, но была совершенно не искушенной в науке общения с противоположным полом. Мальчики, юноши, мужчины – кто они такие, на каком языке с ними разговаривать? Проведя почти семь лет в обществе исключительно женском, знала она, конечно, немало, но знание это было теоретическим – мало ли о чем болтают в спальне старших воспитанниц, когда потушен свет и полагается спать. Брат Веты давно жил отдельно от семьи. Отец и раньше бывал дома так редко, что они почти не встречались. А прежние приятели остались в прошлом – там, где можно было вместе носиться по парку, играть в снежки и наперегонки скакать верхом. Та жизнь кончилась, а новая еще не начиналась, и Бог весть, какой она будет.
Так или примерно так рассуждала новоявленная фрейлина, бредя по коридорам дворца в первый день своей новой службы. Во дворце, по большому счету, до фрейлин никому нет никакого дела. Принцесса с утра занималась математикой в своих покоях, прочие фрейлины куда-то разбежались, и она шла по узкому коридору, соединявшему библиотеку с фехтовальным залом, в полном одиночестве. И всерьез уже подумывала, вопреки своим обязанностям, укрыться в библиотеке, зарыться в спасительную тишину книг. Там она, по крайней мере, всегда чувствовала себя в своей тарелке. Вета любила читать – к удивленному недоумению большинства своих подруг, полагавших чтение занятием совершенно излишним для девушки. Но как странно и счастливо порой было думать о том, что книги, которые она держит в руках, держали, быть может, много лет назад люди, которых она не знала никогда…  какими они были, о чем мечтали, кого любили? Бог весть…
Коридор  резко изогнулся и превратился в широкую галерею, выходящую рядом высоких окон на дворцовый сад. Солнечные лучи частой сеткой золотых пылинок пронизывали коридор насквозь, и на минуту Вету охватило ощущение нереальности. Ей показалось вдруг, что она идет по золотому мосту… куда? Навстречу чему-то новому – чему? На мгновение почудилось, что там, за поворотом коридора, в пыльной тени остается вся ее прежняя жизнь – а, в сущности, так оно и было. Тихо было, как никогда не бывает тихо во дворце, и звук ее шагов отдавался под высокими сводами, придавая происходящему привкус странной сказки.
Дверь библиотеки, до которой оставалось всего несколько шагов, распахнулась, и кто-то, нагруженный книгами так, что не видно было лица, боком протиснулся в проем, попытался закрыть дверь ногой, разронял толстые фолианты и вполголоса, но от души чертыхнулся. Вета бросилась помогать, они столкнулись лбами – и посмотрели друг на друга.
Незадачливый книжник покраснел и быстро извинился:
-      Простите, леди, я не предполагал, что встречу здесь даму, - и залился краской еще больше. – Хотя меня это, конечно, не извиняет. Хорош принц…
А Вета смотрела на него, на тонкое его лицо с выразительными чертами, всматривалась в сине-серые глаза и понимала, что погибла. Человек, стоящий, вернее, сидящий на корточках перед ней - тот, за кого она может отдать жизнь. За кого будет молить Святую Деву и молиться, прося у Нее счастья – с ним. И что она, наверное, знала это всегда, только не смогла разглядеть сразу в лохматом мальчике свое будущее счастье.
А он и сейчас был лохматым, только волосы его не торчали в разные стороны, как прежде, а пышной золотой шапкой обрамляли лицо. И он смотрел на нее огромными своими глазами чуть удивленно, истолковав, очевидно, ее молчание по-своему.
-      Надеюсь, вы не сочтете меня грубияном, леди? Я не задел вас случайно этой кипой?
Вета спохватилась, что слишком долго молчит, и, наверное, ей нужно хотя бы поздороваться.
-      Вы – новенькая? – спросил принц, когда они в четыре руки собирали несчастные книги, то и дело соприкасаясь рукавами, отчего Вета замирала и вздрагивала. – Очевидно, фрейлина моей сестры?
Вета посмотрела на него.
-      Ваше высочество… вы меня, значит, совсем не помните?
Принц перетащил уже собранные книги на подоконник, отряхнул ладони и осторожно потянул ее за руку, поворачивая лицом к свету.
-      Вета? – неуверенно спросил он по прошествии пары секунд. – Иветта Радич?
Она кивнула и присела в реверансе.
-      Боже мой, Вета, - Патрик звонко рассмеялся. – Не ожидал вас увидеть – здесь. Вы, значит, вернулись? Как вы выросли… и как изменились! Я вас и не узнал сразу…
-      Вы тоже, ваше высочество… - пролепетала Вета.
Патрик замахал руками:
-      Прошу вас, не нужно церемоний. Просто – Патрик. Ведь мы же старые друзья, правда?
-      Ваше высочество! – раздался сердитый окрик в конце коридора, и из-за поворота вынырнул толстяк в черной с золотом одежде. Вета с трудом вспомнила, что это кто-то из придворных учителей. – Куда вы пропали?
-      Простите, Вета, - торопливо сказал принц, - я вынужден откланяться. Сейчас буду выслушивать мораль на тему «вместо того, чтобы прилежно изучать науки, вы, ваше высочество, болтаете в коридоре»… - он хихикнул, - с хорошенькой девушкой. Встретимся вечером, хорошо?
Он ухватил с подоконника стопку книг и зашагал по коридору. А Вета стояла и смотрела ему вслед.
Ей казалось, что все это происходит не с ней. Так не бывает. Единственное, искрой промелькнувшее мгновение счастья – и вот уже он уходит, и всегда будет уходить от нее, вот угораздило же – влюбиться в наследного принца, кто она такая, чтобы быть с ним рядом. Ей не надо многого – только видеть его, говорить с ним, но ведь и это – на бегу, мило и ни о чем. У ее счастья был явственный привкус горечи – им никогда не быть вместе.
Никогда. У наследников престола иная судьба, им сватают в жены дочерей иностранных правителей, а не дурнушек-фрейлин. Где были ее глаза? Как могла она влюбиться в того, о ком даже мечтать не положено? Мечтают о принце многие, вот только для этого нужно стать либо прекрасной принцессой, либо Золушкой – не менее прекрасной. Вета не была ни той, ни другой.

Она и вправду не могла считаться красивой. Остренькое скуластое личико с заметной россыпью веснушек, пепельно-серые прямые волосы, не ложащиеся в прическу, глаза – не карие и не зеленые, а что-то среднее… отец говорил: «Когда ты злишься – у тебя глаза зеленые, как у кошки, и зрачки узкие». Плоская фигура с едва наметившимися бедрами и грудью – в семнадцать лет Вета еще не сформировалась и на фоне пышных, вполне зрелых девушек-ровесниц выглядела подростком. Впрочем, откровенной уродиной ее назвать тоже не решались; кроме того, Вета была добра и открыта, хоть и не вполне уверенна в себе. Она любила людей – и люди отвечали ей тем же. По крайней мере, с ней хотели общаться. А еще Вета искренне верила, что счастье ее где-то совсем неподалеку, и вот-вот случится с ней что-то очень хорошее; не всегда ей быть серой мышкой, и найдется и для нее прекрасный принц…
Но пока что принц  нашелся не для нее, а для заграничной принцессы Эвелины Агусты Клементины Залесской, всячески выгодной как с точки зрения дипломатии, так и  с точки зрения внешности и будущего потомства. Принцесса была высока ростом, имела блестящие, черные как смоль волосы, яркие черные глаза, очень белую кожу и пышную грудь. Они с Патриком неплохо смотрелись рядом – очень разные, но тем и красивы. И, надо сказать, жених привлекательностью – по крайней мере, так казалось Вете – невесте ничуть не уступал. И, похоже, влюблен был в свою нареченную по уши.
Поварившись в дворцовом котле, Вета не была, конечно, столь наивной, чтобы думать, что принц никогда… ничего… и так далее, шепот среди юных фрейлин о нем ходил, уверенно ходил. Но после появления в его жизни Эвелины количество шепчущихся поубавилось. Патрик, кажется, и в самом деле хранил верность своей избраннице.
Так что Вете оставалось лишь тихо рыдать в подушку да краснеть при встречах. И стараться, чтобы смущение ее было не так заметно.
Она и принц сталкивались на дню по двадцать раз, болтали – то на бегу, мимоходом, то неторопливо и обстоятельно, и случалось им скакать рядом на охоте, и в танцевальном зале Патрик нередко удостаивал фрейлину Радич своим вниманием. Конечно, все это по-дружески, открыто и ласково… только по-дружески, вот в чем дело! Вета изо всех сил старалась не показать, что видит в принце кого-то большего, чем просто товарища по детским играм и его наследное высочество, и это даже получалось. И только она одна знала, каких трудов ей стоило не краснеть, когда пальцы их соприкасались в танце; спокойно и обстоятельно доказывать ему, почему вишневое варенье лучше клубничного; смеяться, глядя, как Патрик улыбается кому-то другому, не ей, не ей.
Принцесса Изабель и принц Патрик остались по-прежнему дружны, компании их все так же держались вместе, а потому не проходило дня, чтобы не затевались поездки верхом, увеселительные прогулки, балы, приемы – все это, не считая просто вечеров «поболтать», в которые Изабель и Патрик часто уединялись «пошептаться», предоставляя остальной компании развлекаться самостоятельно. Вета не знала, о чем они «шепчутся».
Судя по тому, с какой нежностью и добротой относился Патрик ко всем выходкам и капризам младшей сестры, по тому, как преданно смотрела на брата Изабель и каким важным являлось для нее его мнение, говорили они наедине о том, что важно и значимо для них – двоих. Делились ли тайнами, строили ли планы на будущее – никто не знал. Но очевидно, что такие тихие вечера стали для обоих отдушиной от суеты и многолюдья дворцовой жизни.
Принц и принцесса внешне походили друг на друга только золотыми волосами и одинаковыми легкими улыбками. В облике их причудливо и по-разному соединились черты отца и матери: Патрик тонкостью черт и изяществом фигуры, пластичностью и легкостью походки пошел в королеву, а цвет и разрез глаз унаследовал отцовский, Изабель же взяла от короля крепко сбитую фигуру и вздернутый нос, очаровательно сочетавшийся с темными миндалевидными глазами матери и ее же ямочками на щеках. И уж несомненно от отца досталось обоим умение радоваться жизни так светло и открыто, что это заражало окружающих. Королева Вирджиния, надменная и суровая, улыбалась очень редко, но так же редко и выходила из себя, внушая детям благоговейный страх перед ее выдержкой и умением владеть собой.
Никогда,  ни разу не спускалась Ее Величество вечерами к детям. Принц и все три принцессы посещали ее покои лишь для того, чтобы пожелать матери доброго утра или спокойной ночи, а утешение и любовь обретали друг в друге и в отце. Что думала по этому поводу сама королева, ревновала ли, видя, как тянутся к рыжебородому королю ее дети, оставалось загадкой. Втайне не одна Вета восхищалась железной выдержкой Ее Величества - многие пытались подражать первой леди государства в манерах и хладнокровии. Но умение одинаково ровно вести себя в гневе и радости королеве, кажется, дано было от рождения; среди молодых очень немногие могли похвастаться таким же даром природы – лишь у Патрика и Изабель, да и то очень редко, в гневе так же леденели глаза и таким же тихим и ровным становился голос. И уж никак не свойственно это было Карлу – в гневе Его Величество был слышен в самых дальних уголках дворца.
В отсутствие принца и принцессы компания не скучала, чаще всего разбиваясь на парочки. Его Величество Карл Третий тоже нередко удостаивал своим вниманием забавы молодежи. Раз, а то и два в неделю вечерами он заглядывал в «детский сад», как в шутку называл покои дочери, и, судя по всему, забавлялся от души. Игры в фанты, шарады, загадки – над выдумками и шутками короля хохотали все, и часто бывало, что молодежь валилась с ног от смеха, а Его Величество лишь добродушно улыбался.
Молодой двор, как называли во дворце приближенных принца и принцессы, был очень пестрым как по возрасту, так и по положению. Свита принца насчитывала около полутора десятков человек, и большую часть из них Вета знала с детства. Старшему из них – барону Кристиану Крайку – пошел двадцать четвертый год, младшему – графу Марку де Воллю – не исполнилось и семнадцати. Будущие советники, командиры полков и когорт, министры и интриганы, а пока – беспечные и легкие на подъем мальчишки, не обремененные державной ответственностью. Охоты, балы, хохот и споры до рассвета, ночные скачки верхом и легкий, ни к чему не обязывающий флирт. Правда, в последние месяцы Патрик заметно отошел от большинства забав – Его Величество, не дожидаясь совершеннолетия сына, так нагрузил его делами, что принц зачастую видел друзей лишь рано утром или поздно вечером. Но груз этот казался пока не столь тяжким. Все еще впереди…
Лучшим другом принца был Ян Дейк, сын виконта Рауля Дейка, занимавшего при дворе какую-то совершенно незаметную должность, но известного одиннадцатью детьми, из которых десять – дочери. Виконт был богат, но подрастающие девочки грозили в ближайшем будущем изрядно уменьшить его состояние. Злые языки шептались о том, какие надежды возлагал виконт на сына в будущем; действительно, месту Яна при особе принца можно было позавидовать. Никто не знал, что думает по этому поводу сам молодой виконт – со стороны казалось, будто шепотки и слухи занимают его меньше всех остальных. И уж тем более не обращал на это внимания Патрик. Дружба этих двоих была действительно дружбой, какая складывается иногда у очень разных меж собой людей. Неторопливый, обстоятельный и рассудительный Ян и смешливый, легкий на подъем, открытый Патрик не имели, кажется, ни одной общей черты, но изгибы их характеров удачно дополняли друг друга. С недавних пор третьим к этому дуэту присоединился Марк де Волль, самый младший в окружении принца, но серьезный и спокойный не по годам.
Среди фрейлин принцессы Изабель – девушек от тринадцати до восемнадцати лет – были как дочери старинных, прославленных знатностью и достоинством родов, так и девочки из семей совсем небогатых, взятых ко двору не столько за заслуги родителей, сколько по чьей-то неведомой протекции. На самом деле, фрейлин, конечно, было намного больше, но многие -  склочные и завистливые девицы - пришлись не по сердцу веселой и ласковой Изабель и не входили в «круг избранных», собиравшихся вечерами в покоях принцессы. Самой яркой и неординарной личностью в свите  считалась, несомненно, Жанна Боваль – высокая, очень яркая и жизнерадостная брюнетка, затмевающая красотой почти всех девушек дворца. Самая старшая, восемнадцатилетняя, последнее время Жанна гораздо больше времени проводила с молодыми людьми из окружения принца, чем с фрейлинами; прекрасная наездница, она не пропускала ни одной охоты или верховой прогулки, не отставала от мужчин ни на шаг, звонко смеялась и явно отдала бы предпочтение принцу – когда бы он уделил ей хоть чуточку больше внимания.
В последнее время, однако, Изабель явно выделяла из большинства фрейлин незаметную Вету, Бог весть почему; принцесса делилась с ней некоторыми своими секретами и – так уж получилось – стала невольной хранительницей сердечной тайны своей фрейлины.
Совсем уж детским садом, по выражению Его Величества, считался пятилетний принц Август – троюродный брат их высочеств, боковая ветвь рода, и две шестилетки-близняшки, младшие дочери короля, курносые колобки Агнесса и Бланка. Эти трое малышей хвостиком таскались за старшими и очень ловко умели удирать от нянек в им одним известном направлении.
Что рассказывала брату Изабель о своих подругах, неизвестно. Но маленькая принцесса (маленькой ее считали по-прежнему с подачи брата) на диво умела хранить чужие тайны. Если, конечно, ее об этом предупреждали.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #3 - 03.04.2009 :: 14:08:17
 
Изабель-то как раз и нашла Вету в один уже декабрьский день в зимней оранжерее. Четыре месяца минуло со дня их первой встречи с принцем, но отношения ни на йоту не изменились. Патрик видел в ней лишь подружку по прежним играм, фрейлину сестры, девушку, с которой можно приятно побеседовать – в том числе и на «умные темы», - но не более. Он держался равно дружески, ласково и открыто со всеми, но если раньше, по слухам, то одна, то другая фрейлина удостаивалась чуть более пристального внимания, то со времени появления в его жизни Эвелины не стало даже этого. А Вета боялась даже намекнуть ему о своих чувствах. Гордость и воспитание заставляли ее молчать. Что сказал бы отец, узнав, что она «вешается на шею мужчине»? Тем более, если этот мужчина – его наследное высочество.
Потому и сбежала она от развеселой компании, играющей в снежки во дворе, потому и спряталась в этом безлюдном уголке дворца – чтобы погрустить вволю над своей неудавшейся жизнью. В этот день Патрик был свободен  от дел; пользуясь возможностью, он веселился вовсю, явно отдавая предпочтение Жанне Боваль. Та от всей души кокетничала, польщенная вниманием принца. Впрочем, возможно, что она просто походила внешне на невесту Патрика, и тот, глядя на нее, мог вспоминать надменную улыбку и черные волосы своей Эвелины.
В огромной оранжерее, сплошь заставленной растениями, было тепло и тихо. Так странно было видеть этот островок лета в заснеженный декабрьский день. В последнее время Вета часто приходила сюда; здесь всегда было тихо и как-то по-особенному уютно, здесь можно было и поплакать вволю, пока не видит никто, и помечтать, глядя на диковинные растения.
Спрятавшись под раскидистыми листьями какой-то заморской ярко-зеленой пальмы, прижавшись лбом к стеклу, Вета молча смотрела на занесенный снегом двор. Яркими пятнами мелькали на белом платья девушек, снежная пыль висела в воздухе. Внезапно входная дверь негромко стукнула; Вета обернулась было испуганно – и вздохнула с облегчением, увидев, что это всего лишь Изабель.
- Что случилось, Вета? – тихонько спросила принцесса, подходя. – Вы исчезли… я так и подумала, что вы прячетесь здесь. Я заметила, что вы давно уже грустны и о чем-то думаете. Вас что-то тревожит?
Вета посмотрела на нее – и опустила голову.
- Какие-то неприятности? – так же тихо предположила Изабель. – Я же вижу, как вы страдаете… Я могу помочь?
Вете очень хотелось ответить, что все в порядке, и помощи не нужно, но… но в глазах принцессы светилось искреннее участие и готовность помочь.
- Случилось.
- Если не секрет, Вета, что же?
- Влюбилась, - ровным голосом сообщила Вета, глядя в сторону.
Изабель ахнула и просияла, всплеснула руками.
- Так это же чудесно!
- Чего уж лучше, - прошептала Вета, украдкой вытирая наворачивающиеся слезы.
- А в кого?
Вета запнулась. Сказать? Или не надо? Наверное, лучше не надо… но тяжесть, лежащая на душе уже несколько месяцев, так измучила ее, что не было сил носить все это в одиночку.
- Секрет, да? – понимающе спросила принцесса.
- Не знаю, - вздохнула Вета. – Может, и не секрет. А смеяться не станете?
- Да вы что! – возмутилась принцесса.
- В его наследное высочество принца Патрика, - сообщила Вета с горьким смешком.
У Изабель распахнулись глаза.
- Правда?
- Правда…
- Да-а-а, - протянула принцесса озадаченно и совсем по-взрослому. – И давно?
Вета всхлипнула. По атласу платья скатилась прозрачная капля, оставив темное пятнышко.
- С первого дня, как только увидела его… уже четыре месяца. Ни о ком другом и думать не могу… и поделать с собой ничего не могу, - шептала она, вытирая мокрые щеки ладонями. – Сил моих больше нет… Он мне по ночам снится, днем от встречи до встречи живу. А он… его высочество… меня даже не замечает. Я понимаю, что глупо это, что смешно, что я ему не пара, но… ничего не сделаешь, это сильнее меня…
Изабель обняла ее, осторожно погладила по голове, стараясь не помять прическу.
- Зачем же плакать…
- А что мне еще остается? – выкрикнула Вета, вырываясь. – Что? Даже если я ему все расскажу, что за этим последует? Ваше высочество, вам ли объяснять! Ведь у него невеста есть…
- Есть, - тихо согласилась Изабель. – Правда, помолвка еще не объявлена, но это вопрос времени…
- Вот видите. Разве я могу? Вот представьте, в вас влюбился бы сейчас… - она запнулась, - ну, вот хотя бы лакей ваш. Вы бы восприняли его всерьез?
- Но, Вета, - возмутилась Изабель, - вы-то не лакей!
- А что толку? – горько проговорила Вета. – Все равно мне… я ему не пара.
Принцесса вздохнула. Оборвала, не глядя, лист с ближайшего куста фиалок и спросила:
– А Патрик-то знает о ваших чувствах?
- Нет, конечно…
- Может, ему сказать?
- Что вы! - вскинулась Вета. – Ваше высочество, прошу вас – не надо…
- Вам виднее, конечно, - вздохнула Изабель. – Но, может, все-таки?...
- Нет, ни за что!
- Может, и зря, - подумав, сказала Изабель. – Патрик ведь очень хорошо к вам относится, Вета, он вас уважает… и откуда вы знаете, вдруг он тоже…
Принцесса умолкла, и ясно видно было – лгать она не умеет, а сказать правду не может.
Вета горько хмыкнула, погладила пальцами пушистые соцветия.
- Ну, ваше высочество… как вы себе это представляете? Вот приду я к нему и скажу: так, мол, и так, люблю я вас, принц. И что дальше? Да он посмеется надо мной!
- Патрик никогда ни над кем не смеется, - строго возразила Изабель. – Он благороден и…
- Я боюсь, - прошептала Вета. – Боюсь…
- А лучше мучиться в одиночку?
Вета усмехнулась сквозь слезы.
- Предлагаете нам мучиться вместе? И вам не жалко брата, ваше высочество? -пошутила она невесело.
- Жалко, - твердо сказала Изабель. – Но вас мне тоже жалко, Вета. А хотите, я с ним сама поговорю?
Вета покачала головой.
- Спасибо вам, ваше высочество, - она сжала руку Изабель. – Простите меня…
- Да что вы, Вета! Знаете… я подумаю, как вам помочь. А пока, - принцесса улыбнулась, - вы, если хотите, можете в любое время говорить со мной о Патрике. Я ведь знаю, как это тяжело – когда никому рассказать не можешь…
Так горько и по-взрослому устало прозвучали эти слова от всегда смеющейся пятнадцатилетней девушки, что Вета задумалась невольно: а что ее гнетет? Неужели есть где-то человек, тронувший сердце наследной принцессы? Будь к ней, милостив, Боже, не дай ей влюбиться в того, с кем вместе не быть им никогда…
Весь тот день Изабель не отпускала от себя несчастную фрейлину ни на шаг, особенно ласково разговаривала с ней, угощала пирожными, старалась развеселить. Остальные, не понимая причин такого внимания, лишь перешептывались недоуменно. Вета видела, что фрейлины не воспринимают ее всерьез; так, серая мышка, мало ли что там она себе думает. Она не блистала особенными талантами ни в чем, кроме разве что, танцев, не обладала ни ярким темпераментом Жанны, ни умением искрометно шутить, как Маргарита Этескье, ни неистощимой фантазией на шалости, как сама принцесса. Так с чего бы вдруг? Эти шепотки и косые взгляды еще больше задевали девушку; она старалась не показывать виду, гордо держа голову прямо, но каждый взгляд, каждое слово, произнесенное за ее спиной, резали ножом. Ей казалось, что все уже знают, как эта вот нескладеха влюбилась в принца. И все смеются над ней.

Тем вечером в покоях принцессы собралось, как обычно, около полутора десятков человек. Не слишком большая комната, выходившая окнами на запад, не казалась тесной; молодые люди сидели на нешироких диванах, обтянутых нежно-кремовой тканью, в низких старинных креслах, а кое-кто и прямо на полу, на разбросанных там и тут вышитых подушках. Короткий зимний день давно угас, сквозь узкую щель в светлых портьерах заглядывала в окна почти полная луна. Нежно звенела флейта в руках Жанны, то тут, то там звенели голоса и смех, но обычного искрометного веселья не было – быть может, оттого, что притихшей и задумчивой была в этот вечер сама Изабель. Она свернулась клубочком, подобрав ноги, на маленьком диванчике и негромко беседовала о чем-то с Марком де Воллем. Вета, по обыкновению, спрятавшись в угол с рукоделием, не спускала упорного взгляда с принца.
Патрик тоже казался сумрачным и усталым, неохотно отвечал на вопросы и почти не улыбался. Молча сидел в глубоком кресле, прячущемся в широкой нише, вертел в руках неоконченную вышивку сестры и невидящим взглядом смотрел куда-то в пространство. Вета только сейчас заметила, как осунулось его лицо, какая упрямая складка пролегла меж бровей, и острая жалость сжала ее сердце.
Изабель тоже с тревогой поглядывала на брата и, наконец, пробравшись к нему и тронув за плечо, обеспокоенно спросила:
- Ты здоров?
- Да, не беспокойся, - негромко ответил принц. – Устал немного…
- Что-то случилось? – не отставала сестра.
Патрик слабо улыбнулся:
- Нет, что ты… Я же говорю – просто устал. Успокойся…
Улыбка эта успокоила принцессу, она присела рядом на ручку кресла и погладила Патрика по руке.
- Где ты был так долго?
- Да так… разное… с документами сидел…
- Что, ваше высочество, тяжела доля наследного принца? – попробовал было пошутить Артур ван Херек.
Патрик поднял на него взгляд и спокойно ответил:
- В самый раз. 
- Такова судьба, - перебила принцесса и скорчила уморительную рожицу. – За право носить вот это, - она дотронулась до вышитого на рукаве брата герба, - можно и поработать.
Принц шутливо дунул сестре в лицо - разлетелись пушистые локоны, Изабель дернула его за ухо.
- Взаимный обмен любезностями состоялся, - констатировал с притворной серьезностью Марк, а Изабель, оглянувшись, показала ему язык.
- Фи, ваше высочество. Как неэстетично, - укоризненно протянула Жанна.
- Смотри, увидит когда-нибудь матушка, - предостерег Изабель брат. Принцесса показала язык и ему и рассмеялась.
- Все собираюсь спросить – как вам в Совете, ваше высочество? – спросил Кристиан Крайк, подходя к ним и опускаясь прямо на пол.
- Нормально, - пожал плечами принц. – Сижу, молчу. Слушаю. Разбираюсь, вникаю. Я пока там на положении вот этой леди, - он постучал пальцами по мраморной фигурке одной из древних богинь (Вета так и не выучилась различать, какой именно). – Или вот этой, - он кивнул на полосатую кошку, которая терлась пушистым боком о его ноги. – Все слышу, все понимаю, а вот сказать – увы. Пока права голоса я не имею.
- И долго еще иметь не будете, - заметил Марк.
- Да, - согласился принц. – До совершеннолетия. То есть высказывать-то свое мнение я могу, но голос мой – совещательный, не больше. Когда отец объявит меня наследником, тогда - да… потом получу право подписи. А когда отец велит «принимать дела» - про то мне не ведомо...
- Представляете, ваше высочество, если Его Величество вдруг передумает? – опять пошутил Артур. – Да и объявит наследником не вас, а… а…
- … а маленького Августа? – подхватил Кристиан.
Патрик опять пожал плечами, не принимая шутки.
- Значит, так и будет.
- Ваше высочество, так получается, ваша метка здесь совсем ни при чем? – спросил вдруг Марк.
«Какая метка?» - подумала Вета, внимательно слушавшая их разговор, но спросить не решилась.
- Какая метка? – донесся из противоположного угла удивленный голос.
Молодежь притихла, все с интересом повернулись в сторону говорившего, потом головы, как по команде, повернулись к Патрику.
- А, пустяки, - с легкой неохотой ответил принц. – У нас в роду существует поверье, что королем может стать лишь тот из Дювалей, у кого на спине есть метка – родинка в виде креста под левой лопаткой.
- И что, у всех правящих королей она есть… была? – удивился Кристиан.
- Ну… да, - подумав, ответил Патрик. – Деда я не застал в живых, но отец говорил, что у него – была. И у Его Величества есть.
- А у королевы?
- Нет. Это только мужская примета…
- А у вас?
- И у меня… вон, принцесса может подтвердить…
Изабель согласно наклонила голову.
- Да бабкины сказки, - усомнился Кристиан.
Патрик хмыкнул.
- Бабкины – не бабкины, но факт остается фактом: таки да, родинка, таки да, в виде креста…
- А у Августа?
Патрик опять подумал.
- Честно сказать, не помню… не приглядывался. Кажется, нет…
Коротко хлопнула дверь, в комнату быстрым шагом вошел виконт Дейк. Резко остановившись, выдохнул, взъерошил волосы - и удовлетворенно кивнул, поймав взгляд принца.  Патрик осторожно высвободился из рук сестры, встал, мотнул головой в сторону. Оба отошли к окну, присели на широкий подоконник. Вету, устроившуюся на невысоком пуфе в углу и сливающуюся светлым платьем с тяжелой портьерой, ни тот, ни другой, кажется, не заметили.
- Что? – тихо спросил принц.
- Есть… А у вас?
- Много чего, - вздохнул Патрик.
- Там – действительно факты?
- Да. Цифры, отчеты…
- Стейф?
- Не только он, но большей частью – да.
- И – что теперь?
-  Что теперь? – усмехнулся принц. – Через два дня – Совет. Говорил ведь я отцу, говорил, - прибавил он с досадой. – Теперь придется выкладывать все как есть…
- Ваше высочество… Может, не стоит?
- Стоит, Янек, стоит, - жестко проговорил Патрик. – Это дело чести.
- Ох, принц…
- Патрик! – прозвенел на всю комнату голос Изабель. – Завтра – урок танцев… мне опять искать себе пару или ты соизволишь осчастливить нас своим  присутствием?
Патрик спрыгнул с подоконника, лицо его осветилось улыбкой.
- Я постараюсь, малышка, - мягко ответил он. – Если отец не…
- Отец не, отец не, - перебила его сестра. – Знаю, что отец не. А сам-то ты? Или ты теперь совсем «фигура номинальная»?
- С чего это вдруг? – рассмеялся брат.
Изабель опять скорчила гримасу.
- У меня уже на языке оскомина от этих слов. Все, как сговорились, твердят в один голос: вы, ваше высочество, до совершеннолетия фигура номинальная…
- Зато так безопаснее, - тихо заметил Ян за его спиной.
В возникшей вдруг паузе, как иногда бывает это среди шумной беседы, слова эти прозвучали неожиданно громко.
У принцессы испуганно округлились глаза.
- Как это? Патрик, ты…
- Кому я нужен? – фыркнул Патрик. – Разве что мессир Теодор съест на следующем уроке... или лорд Марч опять выбранит за нелюбовь к древним грекам…
Изабель рассмеялась звонко. Взаимная нелюбовь мессира Теодора и принца была известна всему дворцу. Тем не менее, Вета заметила, что сам Патрик не улыбнулся даже, а состроил Яну гримасу, смысл которой был «Думай головой, что говорить при дамах…».
- Кстати, господа, - вмешалась Жанна, поправляя кружевной волан на платье, - разъясните для совсем глупых, - она притворно вздохнула, - каков смысл этого вот ограничения: совершеннолетие – только в двадцать лет?
- В двадцать лет ума нет…, - начал Кристиан.
- Это у кого как, - перебила Изабель. – Женщины, между прочим, взрослеют намного раньше мужчин. Нас уже в семнадцать замуж выдают, а если мы можем управлять мужем, то королевством-то…
- Молчи уж, - рассмеялся принц. – Управится она…
- По закону, обнародованному Его Величеством Эдуардом Двадцать Пятым, права голоса женщины лишены в делах равно церковных и светских. Ибо…
- «Негоже лилиям прясть», - сердито вспомнила Изабель. – А потому - сиди и молчи, так, что ли? Патрик, может, хоть ты отменишь этот дурацкий закон?
- Что я, совсем из ума выжил? – захохотал принц. – Чтобы потом прятаться от тебя по всему дворцу, когда на тебя нападет охота давать советы?
- К тому времени, как ты сможешь издавать законы, ты поумнеешь, - заявила Изабель.
- Попробуй уговорить отца, - предложил Патрик. – Все больше шансов, чем меня…
Молодые люди оживились.
- Да, господа, вообще положение наследного принца – совершеннолетнего – при здравствующем короле весьма и весьма двусмысленное. Принц имеет право подписи и использования Печати наравне с государем, право голоса в Совете, право замещать короля в его отсутствие, право вести армию в бой в случае войны… Спрашивается – зачем при таких правах еще и король?
Все расхохотались.
- А затем, господа, - вмешался Ян, - чтобы было кому встать пораньше…
- Да! И мотаться, сбивая ноги в государственных делах…
- А в ответ:  «Осади, друг, ерунду творишь», - Ян так удачно скопировал короля, что все снова рассмеялись.
- Ага, а ему в ответ: «Сир, а не поехать ли вам… на войну?»
- Нет, лучше на охоту!
- Кстати, об охоте. Господа, а не поехать ли нам на охоту?
- В такую погоду?
- А почему нет? Костер, вино – что еще нужно?
- И ни одного зайца вокруг, все от мороза попрятались.
- Да если даже и так? Отдохнем от любопытства герцога Гайцберга.
В комнате стало тихо.
- Не поминай всуе, - буркнул Ян.
- Только его здесь не хватало, - поддержал Патрик и вздохнул.
- Ваше высочество, а как герцог отнесся к вашему заявлению?
- Это какому еще?
- Касательно суда присяжных.
- Да никак, - с досадой ответил Патрик. – Сказал, что решать этот важный вопрос не ему одному, а Совету и в первую очередь Его Величеству, но…
- Но и ежу ясно, что он по этому поводу думает, - закончил Ян.
- Станет он ограничивать сам себя! – фыркнула Жанна.
- Господа, оставим герцога, Бог с ним, - предложил Патрик. – Была идея про охоту… хорошая идея!
- А когда? – блестя глазами, загорелся Марк.
- Завтра? – быстро сказал Ян.
- Ох, нет, - огорчился Патрик, - завтра я нужен отцу.
- А если в субботу?
- Можно подумать. Малышка, ты как? – обернулся принц к сестре.
- Я – как ты, - заявила она и с обожанием посмотрела на брата.
Патрик рассмеялся.
- Вот и ладно.
Большие часы над камином гулко пробили одиннадцать раз.
- Не пора ли нам расходиться, господа? – вмешалась Жанна.
Изабель, шелестя юбками, подбежала к Вете.
- Я все устрою, - шепнула она. – Завтра.
Вета посмотрела на нее с тревогой и недоумением.

*  *  *

По высоким залам, по гулким коридорам шепотком расползались слухи.
- Говорят, Его Величество болен?
- С чего вы взяли?
- Ну как же, ведь все знают…
- Полно болтать глупости…
- А вы разве не присутствовали на последнем заседании Совета?
- Увы, нет, я был в отсутствии, и….
- Что-то новенькое?
- Ах, господа, вы не знаете? Говорят, что Его Величество во всеуслышание объявил принца наследником…
- За год до совершеннолетия? Не городите чушь, милейший…
- Если я горожу чушь, то спросите уж тогда, отчего принц получил право присутствия в Государственном Совете и право голоса, пусть и совещательного? Король едва ли в открытую сказал: готовьтесь, мол, господа, работать вам вскорости с принцем…
- Ну и… И что такого? Естественный ход дел…
- Так срочно? А вы заметили, как плохо выглядит король? Когда Его Величество последний раз устраивали охоту? Все больше молодежь балуется…
- Право же, если только на основании этого делать выводы…
- Не пришлось бы вскорости кричать - «Король умер, да здравствует король!»
- Сказать по совести, мне бы ох как не хотелось говорить такое.
- Отчего же?
- Тише, господа… прошу вас…
Осторожные взгляды, боязливые голоса.
- Дай Боже здравия Его Величеству Карлу Третьему, вот что я хотел сказать.
- Совершенно верно!
- Вы правы, милорд, не станем торопить события…
- И тем не менее…
- Тише, господа… тише…

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #4 - 03.04.2009 :: 14:08:41
 
*  *  *

В королевском дворце Империи балы любили всегда. Знал толк в танцах сам король; королева Вирджиния разбиралась в бальных фигурах лучше даже, чем в схемах вышивки; обожала порхать на паркете малышка Изабель. Патрику больше по душе была верховая езда, но от посещения уроков он никогда не отказывался, а глядя на него, не отлынивали и остальные юноши. Поэтому дам и кавалеров на уроках сэра Гэлона было всегда примерно поровну.
Но предстоящий бал, устраиваемый по случаю совершеннолетия принца и одновременно помолвки его высочества с принцессой Залесской, должен был превзойти все ожидания. Доподлинно было известно, что Его Величество выписал из-за границы пороховых дел мастера, который обещал устроить в столице доселе невиданный фейерверк. Королевский оркестр в поте лица разучивал новые мелодии. Уже месяца за полтора до бала маленькая принцесса взбаламутила едва ли не весь дворец рассуждениями на тему «что бы такое подарить принцу, чтобы было необычно». Сэр Гэлон спешно разучивал с молодым двором новые фигуры, придворные модистки и портнихи сбились с ног, готовя наряды для королевы и всех трех принцесс. И только сам Патрик, казалось, не обращал на суматоху совершенно никакого внимания.
Вета ждала этого бала с нетерпением, смешанным с легким испугом и волнением. Она боялась осрамиться.
Вета любила танцевать почти больше всего в жизни и, надо сказать, получалось у нее очень даже неплохо. В пансионе ее выделяли даже среди способных учениц, и мессир Тюссо, учитель танцев, ставил ее в пример едва ли не на каждом занятии. Правду сказать, старенький учитель хвалил даже самых безнадежных «дубочек», как называли их меж собой ученицы. Но Вета привыкла считать себя если уж не самой способной, то, по крайней мере, не без изящества.
Здесь же все оказалось совсем по-другому. То ли метода обучения дворцового учителя была иной, чем у добродушного мессира Тюссо, то ли занимались они лучше, то ли школы их разнились… Многие танцы Вета вообще увидела впервые, а те, что знала, здесь исполняли совершенно по-другому. В любимом ею чинном па де грасе дамы меняли партнеров совсем иначе, в менуэте иной была постановка рук и поклоны. И даже фигурный вальс, который, кажется, в целом свете танцуют одинаково, здесь звучал совсем не так!  В огромной зале эхо путало объяснения и отрывистые команды сэра Гэлона, солнечные лучи, льющиеся сквозь высокие окна, ослепляли, приходилось перебегать с места на место. И хотя суеты и толкотни было в целом меньше, чем в пансионе, Вета никак не могла сосредоточиться, плохо понимала, что следует делать - и сама себя чувствовала, как водится, круглой дурой.
Впрочем, она не растерялась бы так, если б не принц. В первое ее посещение танцевального зала Патрика не было – его увез с собой отец, и это дало Вете возможность без смущения присматриваться к движениям девушек, внимательно слушать громкие «раз-два-три-четыре» сэра Гэлона, и даже кое-что запоминать. Но вот второй раз! Вете казалось, что весь мир обрушится тотчас же, если она неверно ступит, повернется не в такт или неправильно подаст руку, а потому именно так у нее и получалось. Под взглядом принца она краснела, бледнела и все делала неправильно – при том, что его высочество и взглянул-то в ее сторону всего дважды. Вета отчаянно ругала себя, украдкой кусала губы и щипала себя за локти – не помогало, и на глаза от отчаяния наворачивались слезы.
А Патрик в тот раз от души веселился, составляя пару Изабель и вполголоса комментируя сэра Гэлона – так, что соседние пары давились со смеху. Ничего не подозревающий учитель с подозрением поглядывал в их сторону несколько раз, а когда понял, в чем дело, то, подойдя, вполголоса, но довольно строго сказал принцу несколько слов. Вета не слышала, что именно, но порядок в зале был восстановлен.
Какие-то пары были здесь сложившимися, какие-то образовывались на каждом уроке сами собой. Принц почти всегда приглашал Изабель, а когда маленькой принцессе надоедало танцевать с братом, то у его высочества не бывало трудностей с выбором дамы. Вета не раз видела, как краснели и опускали глаза девушки, когда Патрик протягивал какой-нибудь из них руку; впрочем, принц соблюдал справедливость и по возможности не обделял вниманием никого. Редко какая фрейлина могла похвастаться, что его высочество вставал с ней в пару больше двух раз подряд.
В паре с Ветой стоял в тот раз изящный красавец Кристиан Крайк. Первые несколько танцев Вете казалось, что он едва удерживал на лице маску благопристойности, сквозь которую отчетливо проступало надменное «Боже, избавь меня от этой неуклюжей девицы!». Жесты его, поклоны, подачи руки были полны снисходительной усталости, которая доводила девушку едва ли не до слез. Мир рушился на глазах. Вета забыла уже, что прошлый урок было для нее вполне удачным, и ругала себя от всей души.
Спустя какое-то время в зал заглянул Его Величество. Музыка мгновенно смолкла, пары присели в глубоких поклонах, сэр Гэлон поспешил к двери, но король махнул рукой, что означало, видимо, «продолжайте, меня здесь не было» и, отыскав взглядом сына, кивком головы поманил его за собой. Принц торопливо, едва соблюдая приличия, поклонился своей даме – и выскочил наружу, хлопнув дверью.
Мир померк, но дышать почему-то сразу стало легче. Вета снова обрела способность смотреть по сторонам и слышать музыку. Следующую за тем польку она оттанцевала так, что Кристиан посмотрел на нее с удивлением и, кажется, даже с одобрением. Но что Вете было до его одобрения…
В тот день дам в зале было больше, чем кавалеров, и трем или четырем девушкам приходилось стоять у стены. Сэр Гэлон, соблюдая справедливость, каждый раз перемешивал пары по своему разумению, и выходило так, что все свои любимые танцы Вета вынуждена была пропускать. Привыкнув в пансионе танцевать со стульями или с подругами, она кусала губы от обиды. Отчего и здесь нельзя так же?
Когда громкий голос сэра Гэлона раскатился по залу, объявляя ее любимый вальс «Маргарита», Вета почувствовала, что сейчас заплачет. Подходили молодые люди, но взгляды их были обращены на других. Вета уже свыклась с мыслью, что останется сегодня без пары, поэтому, уныло опустив голову, просто отошла к стене, чтобы не мешать остальным девушкам. И услышала рядом:
- Позвольте вас пригласить…
Вета вскинула глаза – и едва не вскрикнула. Прямо перед ней склонилась в поклоне золотоволосая голова; узкая ладонь, протянутая ей, принадлежала принцу. Очевидно, он вернулся в зал так, что этого никто не заметил.
Почувствовав, как дрожат колени, Вета торопливо присела в реверансе. Они были последней парой и едва успели встать в круг, как зазвучали первые такты вальса.
Она все забыла! Совсем забыла! Движения сразу стали корявыми и беспомощными, руки дрожали и повороты получались настолько неуклюжими, что хотелось плакать. Как же, должно быть, смешно выглядит она со стороны!
- Спокойнее, Вета, - сказал Патрик вполголоса. – Не торопитесь… Раз-два-три… раз-два-три…
Ах, эта «рамка» вальса, в которой сильные и надежные руки держат тебя так, что никуда ты уже не денешься! Эти чинные фигуры и поклоны, этот строгий этикет… и легкий, незаметный разговор сплетенных пальцев, взглядов, улыбок! Принц вел ее изящно и ловко, умело обходя остальные пары – так, что Вете ни о чем даже думать было не надо, просто подчиниться ему… стало легко и спокойно, если бы он вел ее вот так всю жизнь! С ним не нужно было думать о том, какое движение должно быть следующим… оказывается, с хорошим кавалером вообще не нужно ни о чем думать – просто слушаться его и слушать ритм. Музыка кружила голову; стены, фигуры, лица слились в одну полосу, сердце билось испуганно и часто. Патрик смотрел на нее очень серьезно и по-доброму, а Вета то отводила глаза, боясь, что выдаст себя, выдаст с головой, то глядела на него, глядела, глядела… и снова боялась, что все чувства сейчас написаны у нее на лице, что все видят и понимают, о чем думает она в эту минуту. Пальцы ее, лежащие на плече принца, задрожали...
Когда закончилась мелодия и Патрик, сделав последний поворот, остановился, Вета от волнения едва не упала. Впервые в жизни у нее закружилась голова. Принц аккуратно и бережно удержал ее и улыбнулся.
- Развернитесь в другую сторону, - посоветовал он – и ловко крутнул ее в противоположном вращении. Потом довел до места – и поклонился. И, улыбнувшись, сказал:
- Спасибо.
Вета присела в реверансе, не чуя под собой ног. А когда Патрик отошел на безопасное расстояние, судорожно прижала ладони к горящим щекам.
С тех пор минул почти год, новая фрейлина попривыкла к дворцовым правилам, и сэр Гэлон все чаще ставил ее в пример другим. Но что с того? Все равно она некрасивая… 

*  *  *

Редко кому удается устоять перед целым каскадом устремленных на тебя восхищенных взглядов и льстивых улыбок. Особенно, если тебе девятнадцать лет. Особенно, если взгляды эти принадлежат девушкам столь откровенно привлекательным, что порой дух захватывает. Особенно, если любая почтет за честь удостоиться твоего благосклонного внимания. И уж тем более, если ты  - наследный принц.
Наследным принцам полагается быть невероятно красивыми. Наследные принцы должны быть очень галантными и почему-то писать стихи. И именно наследным принцам почти предписывается время от времени увлекаться молоденькими фрейлинами или горничными, чтобы потом, когда придет пора жениться на Золушке, не ударить в грязь лицом перед невестой.
Порой Патрик от души проклинал этот обычай. И внешность свою иногда проклинал тоже; какой насмешкой казалась эта неведомо зачем доставшаяся ему красота, от которой у окружавших его девиц порой перехватывало дыхание. В нем видят лишь лицо – и титул, а то, что скрывается за этим блестящим фасадом, никому не интересно. Одна лишь Изабель могла понять это…
Не проходило и недели, чтобы Патрик не находил исписанные косыми девичьими строчками листы, вышитые платки, цветы, обвязанные лентами. Со всеми девушками держался он одинаково легко и шутливо, с ласковой беспечностью, но чего ему это стоило! И лишь оставаясь один или в обществе Яна Дейка, принц отводил душу, яростно ругаясь или горько сетуя на жизнь. Ян – даром, что в тени друга, а успех у молодых барышень имел едва ли не больший, чем Патрик - относился к этому проще и спокойнее и лишь пожимал плечами в ответ на  проклятия принца.
А с недавних пор прибавилось еще одно наказание – откровенные взгляды герцогини фон Тьерри, подданной Элалии, прибывшей к ним в свите посольства короля Йорека. Она знала пять языков и говорила на них почти без акцента, прилично разбиралась в живописи и в архитектуре, с ней можно было спорить и доказывать – как с  мужчиной, с равным, без скидок на женские глупости. Патрик уважал и ценил рыжеволосую гостью за острый ум, за начитанность и образованность, но – не более. А вот красивая, тонкая сорокалетняя Анна фон Тьерри, совершенно очевидно, удостоила вниманием молодого принца. Она не пропускала ни одной вечеринки, сопровождала принца на охоте, спускалась в «детский сад» вечерами – и если слова ее были вполне невинны и полны достоинства, то взгляды, взгляды…
Нельзя сказать, чтобы его высочество был совсем уж святым. Будучи молодым и здоровым, уже не мальчиком, а мужчиной, он позволял себе многое – но лишь с теми, кто по положению своему не мог претендовать ни на что большее. Ходили слухи, что при дворце обретаются девицы, специально для этой цели подобранные королем в свиту. Ни одна из фрейлин не могла похвастаться его вниманием – именно таким вниманием. Поклоны, комплименты, прогулки и танцы – но не более. К частым признаниям и посланиям девушек принц относился как к щебету птиц за окном – и даже не потому, что не верил им. Верил, наверное, как не верить… Но ответить взаимностью смог бы лишь, когда в душе родилось большое чувство. А пока нет его – будут лишь внешние знаки внимания. Для серьезных и откровенных бесед у него есть сестра… и кому-то нужно будет очень постараться, чтобы занять ее место.
После первой своей полудетской влюбленности в отцовскую горничную в четырнадцать лет Патрик не мог назвать ни одного имени, которое заставило бы его трепетать и не спать ночами. Короткие, мимолетные увлечения – и ничего большее. А потом появилась – она… ее высочество принцесса Эвелина; даже брак в интересах государства может обернуться счастьем, если в глазах избранницы видишь улыбку и тепло.
Патрик понимал, конечно, что положение накладывает на него определенные обязательства. Династические браки не всегда бывают удачными; и трижды счастлив будет тот правитель, кому повезет найти в предназначенной ему невесте – друга, любимую, единственную. И когда год назад, во время визита в Залесье черноволосая девушка взглянула на него серьезно и слегка надменно, он и не заметил одобрительной улыбки на лице отца. Просто понял, что перед ним стоит его счастье. А то, что ее высочество Эвелина Залесская – выгодная партия, узнал уже потом. Судьба оказалась благосклонна к ним – это ли не чудо? И пусть помолвка станет возможной лишь после совершеннолетия, пусть видеться часто им не удастся – неважно. Полная достоинства, даже чуть высокомерная Эвелина смотрела на него иначе, чем на других, и в глазах ее вспыхивали искорки…
А он боялся даже коснуться ее руки; он, легко и непринужденно выдававший девушкам комплименты и стихи, не мог даже признаться, что влюблен; он дышать на нее не смел, и если бы только она захотела – достал бы, наверное, луну с неба. Чего же еще желать от жизни?
За целый год  - время то тянулось томительными минутами без нее, то летело часами, когда выпадало счастье быть рядом, дышать одним воздухом, говорить с ней – Патрик и Эвелина виделись едва ли несколько раз. Впрочем, какая разница – ведь у них будет еще время узнать друг друга… после свадьбы весь мир будет принадлежать только им двоим…
Исчерканные горячими любовными признаниями в стихах листки, безжалостно скомканные и выброшенные в корзину, подбирали украдкой горничные. Сколько молодых оболтусов посвящало их потом своим любимым, никто не считал.
Жизнь кружилась на кончике пера и на острие клинка, летела бок о бок с горячим конем на охоте, сверкала и искрилась брызгами вина на летнем закате. Скоро, совсем скоро он будет счастлив.
Где было Патрику заметить другие глаза, устремленные на него с тоской и отчаянной надеждой…

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #5 - 03.04.2009 :: 14:09:08
 
*  *  *

Королевские фрейлины совсем не обязаны были находиться при особах Ее Величества и ее высочества безвылазно. Девушки, имеющие родственников или родителей в столице, имели право на ночь покинуть дворец. Вот только пользоваться такой возможностью  фрейлины из свиты принцессы Изабель не спешили.
В самом деле, куда как интереснее до рассвета болтать и смеяться в просторной спальне, чем выслушивать скучные нравоучения бабушек или тетушек. Весело ли – чинно  вышивать вечерами, как подобает приличной девице из хорошей семьи, в то время как там – смех, прогулки верхом, флирт или балы. Кому захочется коротать вечера в обществе родителей, если семнадцать лет, летние долгие закаты, прогулки парами; и пусть строгий дворцовый этикет не допускает откровенных слов, но откровенные взгляды в уставе не упомянуты, а значит – разрешены. Грудной, заливистый смех, галантные комплименты и букеты уж всяко лучше, чем одинокие вечера в своей спальне или возня с детьми, пусть даже горячо любимыми племянниками.
Случалось, Вета уставала от суеты и многолюдья придворной жизни. Дворцовые правила требовали, чтобы фрейлины находились при августейших особах с раннего утра и до позднего вечера, а балы во дворце заканчивались далеко за полночь. Денежного довольствия девушкам не полагалось, и тем, кто не имел в столице родных, приходилось порой нелегко. Наряды, ароматическая вода и украшения требуют средств, а среди фрейлин были как очень богатые, так и откровенно бедные. Слава Богу, Вета не относилась ко вторым. Но и к категории первых ее причислить можно было с большой натяжкой.
Отец Веты - обер-камергер Карел Радич - был человеком строгим и бескомпромиссным. Злые языки поговаривали, что из-за этой прямолинейности и не задалась его когда-то стремительно начинавшаяся карьера. Графу повезло хотя бы в том, что у него не было вороха дочерей на выданье, как у того же виконта Дейка. Но у него был сын. И в этом, как говорили те же злые языки, графу не повезло вдвойне.
Брата Йозефа Вета помнила не так чтобы очень хорошо. Старше ее на семь лет, Йозеф уехал в кадетский корпус, когда Вета была еще совсем маленькой. И потом приезжал домой лишь на недолгое время отпуска, и она не успевала привыкнуть к выходкам долговязого и язвительного мальчишки, который шутки ради мог дернуть за косу, подкинуть в карман лягушку, толкнуть в грязь. Йозеф рос на удивление злым и скрытным; мог нагрубить исподтишка – и обернуть дело так, что виноватой оказывалась сестра; мог орать на дворню и раздавать затрещины – а в присутствии матери, всегда безукоризненно вежливой со слугами, выглядеть воспитанным и добрым; мог втихомолку нашептывать гадости, улыбаясь при этом очаровательной улыбкой. Прямолинейная - в отца - Вета такого понять и принять не могла, и отношения ее с братом были далеки от идеальных.
Потом она уехала – и семь долгих лет сама видела родных лишь два месяца в году. А когда, закончив пансион, вернулась в столицу, Йозефа уже не застала.
Отец говорил о причинах отъезда старшего сына неохотно. Потом, окольными путями, Вета выяснила у матери: Йозеф, будучи сильно пьян, с двумя дружками ввязался в драку с королевскими гвардейцами. Молодой Радич и до этой истории не показывал себя образцом воспитанности. Дуэли, карты, вино – развеселая компания не стеснялась в развлечениях. Могли и рога наставить какому-нибудь мещанину; да и мелкие дворяне, имеющие молодых жен, поносили знатных балбесов про себя и в открытую. В тот раз то ли какому-то из них надоели собственные ветвистые рога, то ли карты так легли, но графу Радичу стоило больших трудов спасти сына от неприятностей. Он отправил беспутного отпрыска из столицы – от греха подальше. Впрочем, от греха-то как раз не получилось – Йозеф и в провинции ухитрялся найти себе развлечение. Читая письма сына, Карел вполголоса ругался; все они были на один манер: проигрался в карты, прошу денег.
Не сказать, что граф чувствовал себя стесненным в средствах, но и назвать семью Радичей богатой тоже было нельзя. Вете не приходилось краснеть перед другими девушками за свои немодные, перешитые платья, как Анне Лувье, или прятаться, стыдясь поношенных туфель. Но когда улыбающаяся, ослепительно хорошенькая Маргарита Этескье вплывала в комнату в новом платье - каком-нибудь этаком, сплошь изукрашенном заграничным кружевом, или демонстрировала усыпанные изумрудами колье и серьги, объясняя, что «так сейчас носят» - Вете оставалось лишь вздыхать.
Тем не менее, обделенной себя фрейлина Радич не чувствовала – по крайней мере, в части нарядов и родительского внимания. Милена и Карел, словно стыдясь непутевого сына, старались как можно внимательнее относиться к воспитанию дочери. Граф держал дочь в строгости, но любовь отца Вета чувствовала и по-своему ценила. И видела, как скучает по ней мать, когда она надолго задерживается во дворце.
Зимой она особенно любила бывать дома. Летом – что! Лето манит и зовет алыми теплыми закатами, рассветной прохладой на набережной, топотом копыт на верховой прогулке. Совсем иное дело – зима. Во дворце сейчас шум и гам, а дома - так спокойно; потрескивает огонь в камине, темно-красное кресло, любимое с детства, поскрипывает едва слышно – мать склонилась над вышивкой. Задернуты тяжелые портеры, зимний вечер метет пургу, а в комнате так тепло и уютно. Можно поваляться на кровати днем, не заботясь о приличиях, можно попросить горячего молока – и оно будет подогрето именно так, как надо, без пенки. Можно посидеть рядом с мамой, прижавшись щекой к ее ладони. Все рассказать ей… все… ну или почти все. Можно просто побыть в одиночестве в своей комнате, перебирая в памяти обрывки разговоров – с ним…
Бывая дома по нескольку часов, Вета долго не замечала, что мать улыбается все реже и реже, что отец хмурится и все чаще ворчит на «современную молодежь, которая горазда только деньги с родителей тянуть». Краем уха слышала она разговоры родителей о том, в какую цену продать одно из родовых имений, чтобы не продешевить, но поскорее вышло. Все это ее не касалось, это были заботы старших, взрослых, с которыми они разберутся без нее.
Однажды, уже в феврале, Вета выпросила у принцессы два дня отпуска. Устала. Как-то сразу и резко ей стало все равно. Не радовали ни зимние забавы, ни санные катания за городом, ни все более крепнущая дружба с Изабель, ни даже любимые уроки танцев – ничего. Клонило в сон, постоянно болела голова. Маленькая принцесса как раз простудилась, несколько дней не выходила из своих покоев, а между фрейлинами то и дело вспыхивали мелкие ссоры и капризы. Словом – сбежала, и слава Богу.
А всего-то, оказывается, и нужно было – выспаться. Вета пролежала в постели целый день. Приходила мать, садилась на краешек кровати – Вета гладила ее теплые пальцы, целовала ее в щеку и отговаривалась усталостью. Она то просыпалась внезапно, то снова впадала в сон. То бралась за книгу – но пролистав несколько страниц, снова закрывала глаза. Уютное гнездышко в кровати – вот и все, что нужно в жизни. Отчего-то было жалко себя – так жалко, что хотелось плакать; а через несколько минут снисходило странное спокойствие, которое вполне можно было назвать счастьем. Вазочка с щербетом на столике, любимая книжка со сказками, большие оранжевые яблоки у руки. Она сама себе завидовала…
Провалявшись в постели в сладкой полудреме целый день, утром следующего дня Вета проснулась вполне здоровой и веселой. Едва взошедшее солнце стелило косые лучи по стенам. Оранжевые блики плясали по темно-ореховому бабушкиному комоду, по зеркальцу на бюро, высвечивали на стене портрет прапрабабки – строгой красавицы в пышном платье – и почему Вета на нее ну нисколечко не похожа?
Девушка сладко потянулась и поняла, что жизнь определенно становится лучше. Перевела взгляд – и замерла от восхищения: рядом на стуле висело новое платье. Вета рывком откинула одеяло и вскочила. Ой, какая прелесть!
Платье было сшито  из бледно-розовой тафты – как раз того оттенка, который Вета любила, не поросячье-кричащий, холодный цвет, модный в ту зиму в столице, а теплый отблеск летнего заката, оживлявший ее лицо и глаза. Широкие каскады кремовых кружев сбегали к запястьям, пенились у подола. И, что самое необычное, шнуровка на платье была не на спине, а по бокам – так, по слухам, носили сейчас модницы за границей.
К платью обнаружились легкие кремовые туфельки без каблуков, завязывающиеся лентами вокруг лодыжек. Вета бросилась к зеркалу, собрала и приподняла густые волосы. Уложить на затылке узлом или сделать локоны? Нет, локоны разовьются уже через несколько часов, пусть будет узел – но пышный, он хорошо смотрится с таким вот полукруглым вырезом. Укрепить шпильками с маленькими жемчужинами – строго и просто, а к платью у нее есть чудесный веер, как раз в тон, крестная подарила на прошлые именины. И пусть эта дуреха горничная Агнесса хоть что-нибудь попробует перепутать!
Спустившись в столовую, Вета первым делом раздвинула тяжелые портьеры на окнах. Пусть всегда будет солнце! Сияющие лучи заискрились в замороженных высоких окнах, и Вета зажмурилась. Ей вдруг захотелось смеяться и петь – просто так, ни от чего и ни о чем, от жизни. Пусть скажет кто-нибудь, что сегодня она не хороша!
Легкий перестук каблуков в коридоре – мама идет. Милена Радич вошла в столовую обычной своей стремительной походкой, и выражение лица ее было таким же, как всегда, и так же аккуратно застегнуто на все пуговицы темно-синее платье с золотым поясом. Но единого взгляда на нее хватило Вете, чтобы понять, как огорчена графиня – горькие складки залегли у губ, темно-серые глаза смотрели устало и горько.
-      Что с вами, матушка? – спросила Вета, стремительно ощущая, как уходит, меркнет радость.
Едва качнулась в знаке отрицания высокая прическа: ничего, мол. Но сбить Вету было не так-то просто.
-      От Йозефа? – спросила она быстро и тихо – за дверью уже слышна была тяжелая поступь отца.
Милена кивнула едва заметно и приложила палец к губам. Вета вздохнула едва слышно – да разве от отца можно что-то утаить?
Граф Радич, как обычно по утрам, был немногословен и деловит. Поцеловав дочь и коротко кивнув жене, он взглянул на Вету с откровенным удовольствием:
- Что, девочка, понравилось платье?
- Ой, папочка… - восхищенно воскликнула девушка, но отец не дал ей закончить:
- Ты у меня красавица! А локоны зачем убрала? Выпусти, тебе так лучше, – он потрепал ее по щеке и уткнулся в тарелку.
Но когда подали десерт, граф спросил небрежно, словно мимоходом:
-      Что, письмо от Йошки было?
И удивленно поднял голову на воцарившуюся тишину.
-      Было? – переспросил граф, глядя на жену и хмурясь.
-      Да, - ответила Милена едва слышно.
-      И что пишет этот бездельник? Почему мне не показала? Дай-ка сюда! – он протянул руку.
В протянутую руку лег узкий сиреневый конверт. По тому, как посуровело лицо отца, как хмурились, подрагивая, кустистые темные брови, Вета поняла, что ничего хорошего брат не написал. Мельком подумала даже, а стоило ли вообще писать…
-      Так, - спокойно произнес граф, отшвыривая листы. – Понятно. Опять влип, - он усмехнулся. – Ничего иного я и не ждал. Ну, дрянь! – рявкнул он, сорвавшись, и в гневе грохнул кулаком по столу. Вскочив, стремительно зашагал по столовой, пинками отшвыривая стулья, попадавшиеся на пути.
Графиня молчала, не опуская головы, глядя мимо мужа.
-      Каков щенок! – кипятился Карел. – Мало ему было того, что в прошлый раз едва из долгов вылезли! Мало было, что дуэль его посмешищем стала, на всю столицу ославился, так нет же -  опять, изволите видеть, ввязался… с-скотина! Стоило для этого отсылать его прочь… Ну, я этого так не оставлю!
Стремительно выскочил он из комнаты, бросив через плечо жене:
-      Денег ему посылать не смей, поняла? Сам разберусь!
Прогрохотали по коридору его сапоги, и все стихло.
Вета оглянулась на мать. Та сидела по-прежнему прямая и строгая, но по щекам ее катились мелкие, как бусины, слезы.
-      Мамочка! – острая жалость сдавила сердце, Вета вскочила, бросилась к ней, обняла. – Ну перестаньте, что вы, в самом деле… Не плачьте, не плачьте…
-      Кто бы мог подумать, - шептала мать… - Где, как, когда? Почему он таким стал… Не ходи за мной! – велела она дочери и, ломко поднявшись, вышла на холодную веранду.
Вета посмотрела ей вслед. Мать облокотилась о резные перила и стояла молча, словно не замечая холода. Потом развернулась и простучала каблуками по ступеням в сад. Вета вздохнула - плакать пошла, понятно, - и кинулась вслед за матерью с шубой в руках.
Вернувшись к себе, Вета постояла у окна, глядя в заснеженный сад. Тягостное ощущение, оставшееся после утренней истории, испарялось, улетучивалось. В самом деле, впереди такой чудесный день, день отдыха и покоя, стоит ли портить себе настроение? С легким чувством стыда за свой эгоизм Вета поняла, что проблемы с братом касаются ее сейчас совсем мало. Но ведь она здесь и правда - ни при чем?
Чем бы таким заняться? Можно съездить в город, в модную лавку, приглядеть перчатки к новому платью. Можно не спеша прогуляться пешком по заснеженным улицам – вдыхая морозный воздух, любоваться кружевом инея на ветвях, жмуриться от ослепительного зимнего солнца, смотреть в высокое небо, на лица прохожих. Можно попросить у отца лошадь и поехать кататься верхом. Вернуться домой к обеду, замерзнув как следует, и с удовольствием выпить горячего вина с пряностями. На исходе дня долго-долго стоять у окна, ловить отблески заката на окнах, любоваться сиянием угасающего дня. А когда совсем стемнеет, спрятаться с вышивкой в объятиях старого кресла. Хорошо. А еще можно попросить кухарку Балинду, у которой Вета с детства любимица, испечь ее любимое пирожное к ужину.
В дверь коротко постучали и, не дожидаясь ответа, отворили ее властной рукой. В комнату шагнул отец, окинул дочь внимательным взглядом.   
- Ты здесь? Вот хорошо. Иветта, у меня разговор к тебе есть…
Послушно опустилась Вета на стул. Отец отвел глаза, окинул взглядом залитую солнцем комнату, словно видел ее впервые, усмехнулся, погладил пальцами вышивки дочери на стене, взял в руки игрушечного медвежонка, все еще жившего на комоде, потрогал пуговичный нос. Сел напротив.
- Вета… - необычно мягко проговорил он. – Вчера я имел важный разговор с герцогом Гайцбергом. Разговор касается тебя…
- Меня? – с испуганным недоумением спросила девушка. Что может быть нужно герцогу Гайцбергу от нее, девочки, фрейлины?
- Тебя, доченька. – Отец помолчал. – Герцог просит твоей руки для своего племянника Эрика.
Вета глухо охнула и отшатнулась, прижав руки к губам.
- Что ты? – удивленно спросил Карел. – Чего испугалась?
- Герцог… - прошептала Вета.
Герцог Гайцберг занимал при дворе должность министра внутренних дел, по существу же являлся шефом полиции тайной и явной. Чистота нравов, преступления уголовные и политические, тюрьмы и каторги огромной страны находились в его ведении. Судя по всему, дело это приносило герцогу немалое удовлетворение. Казалось, он с легкостью жертвовал хорошим к нему отношением (а на такой должности врагов будет много, хоть из кожи вон лезь) в обмен на порядок в делах. Гайцберг, казалось, не мыслил для себя удовольствия большего, чем устранение очередного беспорядка в делах равно великих и малых. Жизнь его была неотделима от звона ключей и кандалов, сырого запаха тюрем, сероватых листов опросных дел, бесстрастных голосов судей, проклятий и мольбы родственников осужденных. За глаза над ним посмеивались за неодолимую страсть к порядку, в лицо же мало кто осмеливался высказать ему не то что порицание, но и простое недовольство. Наверное, в своем деле этот человек был незаменим. Во дворце его уважали, но боялись.
Худой, быстрый, черноволосый, горбоносым профилем напоминавший хищную птицу, герцог Гайцберг умел совершенно неслышно появляться в самых разных местах в самое неподходящее время. Много подслушанных разговоров были не прерваны вовремя из-за того, что герцога не заметили. Скажешь что в его адрес, смотришь – а он уже рядом стоит, покашливает в кулак и смотрит на тебя с таким нехорошим любопытством, словно размышляет: сейчас тебя к ногтю прижать или погодить немного. Министры, фрейлины, челядь, даже сама королева герцога старались избегать. Его Величество Карл, тем не менее, своего министра ценил. При дворе Гайцберг появлялся чаще всего в компании графа Диколи, возглавлявшего военное министерство.
Молодой двор, с присущим молодости бескомпромиссным презрением, не раз проезжался по адресу герцога – но в узком кругу. Даже принцесса при встрече с ним опускала глаза и торопливо пробегала мимо. Впрочем, принц точно так же высказывал полнейшее к герцогу равнодушие, прикрытое маской вежливости и учтивости. Сам же Гайцберг к персонам их высочеств и их свите не проявлял, казалось, ни малейшего интереса; так ли это на самом деле, никто не знал. 
А Вета герцога боялась. Боялась до дрожи в коленках, до холодного пота на висках. Казалось бы, нет оснований для страха – она благовоспитанная девочка, ни разу не нарушившая ни одного закона, даже в мыслях не имеющая ничего против короля, короны и закона. Но всякий раз, когда навстречу ей в коридоре попадалась худая фигура в черном камзоле, у Веты леденело внутри, она торопливо приседала в реверансе и спешила проскочить мимо; Гайцберг же кивал с отстраненным видом – скорее всего, он фрейлин вообще не различал. Чего же бояться?
Бог весть, может, племянник был совсем не похож на дядю. Может, он добрый и мягкий, может, он не имеет никакого отношения к делам дяди. Но…
- Нет… - прошептала Вета онемевшими губами. – Не надо…
- Почему? – очень ласково спросил Карел. -  Эрик Гайцберг богат, довольно хорош собой… а что старше тебя на десять лет, так это делу не помеха. Я вот тоже старше твоей матери – и ничего, живем. Подумай. Сам герцог принадлежит к роду Дювалей, пусть и к боковой ветви, пусть и дальняя родня, но все же... Шутка ли – с королем породниться! И ничего, что Эрик – только лишь его племянник, все равно - такие женихи на дороге не валяются…
Вета опустила голову. Сказать «Я люблю другого» было невозможно.
- Я не люблю его, - выговорила она с отчаянием. – Я его вообще не знаю!
- Ну и что же? – на редкость терпеливо ответил отец. – Браки не по любви заключаются, а по доброй воле да по выгоде.
Он, казалось, выжидал. Вета молчала.
- Ну, так что же ты? – так же ласково спросил Карел.
- Нет… - тихо прошептала она.
- Не хочешь? – отец вздохнул. – Признаться, я иного ответа и не ждал от тебя, молода еще. Но подумай… Неволить тебя я не стану, сама знаешь. Просто – подумай, ладно?
Вета кивнула с несчастным видом. Как она могла «подумать», если сердце ее навсегда занято? И как она могла признаться в этом, если точно известно, что он никогда принадлежать ей не будет…
- Нет… - опять прошептала девушка.
- Что ж… - отец поднялся. – Как знаешь, как хочешь. Я неволить не стану, - снова повторил он, – и торопиться нам пока некуда – ты молода. Как решишь, так и будет. Это все, что я хотел тебе сказать…
Он погладил дочь по плечу и вышел, мягко притворив дверь.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #6 - 03.04.2009 :: 14:09:36
 
*  *  *

Несколько дней после этого разговора Вета ходила сама не своя. Она ни минуты не раскаивалась в своем решении и не собиралась менять его. Отец больше не спрашивал ни о чем, мать попыталась было завести речь о замужестве, но услышав решительное «Нет», отступилась. Вернувшись во дворец, Вета почувствовала, что боится собственной тени. За каждым поворотом ей мерещился строгий герцог; вот-вот придут по ее душу грозные гвардейцы – а подать сюда эту фрейлину, что смела отказать моему племяннику, мне, самому герцогу! Вета старалась держаться в толпе и ни на шаг не отходила от принцессы, словно надеялась, что малышка Изабель сможет ее защитить. Она кинулась бы в ноги к принцу, если бы могла, или к королеве, если б не боялась, что ее поднимут на смех! Вздрагивала от каждого шороха, невпопад отвечала на обращенные к ней вопросы и все чаще ловила на себе недоумевающий взгляд Изабель.
Но минуло три дня, а арестовывать ее никто не пришел, Гайцберг при случайных встречах по-прежнему вел себя с ней как с пустым местом, и Вета почувствовала, что напряжение слегка отпустило ее. Она даже посмеиваться начала сама над собой – эка дурочка, сватов испугалась. Если так от женихов бегать, просидишь старой девой всю жизнь.
И, как назло, Патрика в эти дни она почти не видела. Принц исчезал по своим делам с самого утра, а вечерами приходил к сестре уже очень поздно, вымотанный и мрачный. Точно так же не видно было и Яна Дейка, и Вета сделала вывод, что пропадают эти двое где-то вместе. Изабель на ее осторожный вопрос, вздохнув, пожала плечами:
- У него свои дела….
Вета уже свыклась с мыслью, что никогда, никогда принц принадлежать ей не будет. Ей достаточно было видеть его каждый день, разговаривать с ним – пусть вполне о невинных вещах – в присутствии даже посторонних, улыбаться ему – пусть даже как друг. Пусть, пусть. Лишь бы он был рядом. И короткий этот ответ окатил ее ледяной водой. В самом деле, у него свои дела… мужские, государственные. Кто она такая, чтобы вмешиваться в них?
В эту ночь она не спала. Уже погасли свечи, уже все затихло во дворце, а она еще долго стояла у окна, кутаясь в шаль. Ей было холодно и спокойно. Все, решено. Надо выбросить из головы эту дурь. Сегодня, сейчас.
- Он мне не нужен, - сказала Вета вслух и поразилась, как глухо звучит ее голос. – Не нужен. Никогда.
И пролежала, не смыкая глаз, почти до рассвета.
Утром она взглянула на себя в зеркало и удивилась. Ей казалось, что после такой ночи лицо ее должна заливать бледность – как у героинь любимых романов, а глаза будут обязательно «полны роковой тоски». А на нее смотрела все такая же свежая мордашка, и даже на щеках цвел утренний румянец.
Утром принцесса Изабель, таинственно поблескивая глазами, поманила ее за собой. В полутемной гардеробной  схватила за руку и оглянулась – не видит ли кто. Глаза принцессы горели огнем возбуждения.
- Вета, я все устроила, - прошептала ей Изабель. – Сегодня после Совета Патрик будет ждать вас в оранжерее. Я сказала ему, что вы хотите сообщить нечто очень важное…
- Какого Совета? – непонимающе спросила Вета. Имя Патрика, как обычно, выбило у нее способность соображать.
- Совет сегодня, - объяснила ей Изабель, как маленькой. – Государственный. Ну, заседание же, Вета, понимаете?
- И что?
- Так вот, Патрик, - терпеливо, почти по складам повторила принцесса, - после заседания будет вас ждать…
- А почему после-то? – Вета почувствовала, что ее несет.
- Потому что он занят, он будет там. А потом вы с ним поговорите. Ясно?
Фрейлина, наконец, поняла.
- Что? Ох, ваше высочество, - испуганно выговорила Вета. – Зачем?!
- А разве не надо было? – вдруг огорчилась Изабель. – Вы же сами…
Вета опустила голову.
- Боюсь я… - призналась она.
- Да чего боитесь-то? – шепотом возмутилась Изабель. – Что он, съест вас? Да вы же с ним по двадцать раз на дню встречаетесь и разговариваете… чего же бояться? Патрик не кусается, честное слово!
- Да знаю я, - Вета едва сдержала улыбку. – Но…
- Вы хотите мучиться еще Бог знает сколько времени? – сердито спросила принцесса. – В общем, так, дорогая моя. Или вы сегодня же ему все выкладываете, или… на мою помощь больше не рассчитывайте! Мне тоже не очень-то хочется видеть в свите унылые физиономии, а не… - голос строгий, но глаза смеются, и даже капелька вопроса: не обидится ли фрейлина, не слишком ли. – Вам все ясно, Иветта?
- Все, ваше высочество, - вздохнула девушка.

Высокие двери Малой Залы - золоченые, узорные, на них выгравированы львы,  птицы и герб дома Дювалей – щит и олень на зеленом поле. Все это Вета в совершенстве изучила за те полчаса, что пряталась в смежной с Залой Совета комнате, ожидая принца.
Комната эта была проходной, и обычно здесь то и дело сновали слуги с подносами, придворные, советники, солдаты всех мастей и министры короля, и все они могли бы окинуть взглядом растрепанную фрейлину с красными пятнами на щеках и как минимум поинтересоваться, что она тут делает. Но сегодня здесь ни души. Как же… идет заседание Государственного Совета. Совета? Какого Совета? Какой может быть Совет, если сегодня она признается в любви?
Порядочной девушке вообще-то следовало бы опоздать на свидание в назначенное место, а не слоняться уныло под дверью, ожидая, когда его высочество соизволит обратить на нее внимание. Но Вета уже решила, что сегодня она непорядочная девушка. Горели и страшно чесались ладони, немели губы. Как жаль, что на ней это лиловое платье, оно ей совершенно не идет, руки торчат, как палки. Гораздо лучше было бы надеть то новое, розовое с кремовым. В нем она бы чувствовала себя увереннее. И волосы у нее причесаны не так, как надо бы, просто уложены косы вокруг головы. Ах, какая досада! И корсет для розового можно было бы затянуть не так туго, ей ведь совсем нечем дышать… и новый веер – подарок мамы – подошел бы гораздо лучше.
Она в сотый раз пыталась представить себе, что и в какой последовательности скажет принцу, сбивалась на первом же слове и, наконец, махнула рукой. Какая уж теперь разница…
Минуты текли потихоньку, но из соседней залы не слышно было ни шагов, ни грохота отодвигаемых стульев, а между тем Совет заседал уже часа два, если не более. Мельком Вета подумала, а не ушли ли они через другой выход, и тихонько подкралась к двери, приложила ухо к замочной скважине. Нет… кажется, там кто-то говорит…
Она отскочила, как ошпаренная, потому что высокие створы, ведущие в коридор, распахнулись, и в комнату заглянула Изабель. Увидела Вету – и удивилась.
- Вы здесь! А я думала, вы в оранжерее, Вета… 
- Боюсь упустить… - прошептала Вета.
- Что, Патрик все еще не выходил?
Вета молча кивнула.
Вслед за принцессой в комнату просочились несколько фрейлин.
- Ваше высочество, - протянула Роза фон Стейк, - пойдемте играть в салочки?
Изабель отмахнулась с досадой, на цыпочках подошла и самым непозволительным образом изогнулась, прикладывая ухо к замочной скважине.
- Закройте меня, - прошептала она тихонько, и фрейлины поспешили отгородить от посторонних взглядов столь неподобающую картину. Вета пригнулась вместе с ней. Кто-то – кажется, Анна Лувье – невежливо хихикнул, Изабель сердито замахала на них рукой.
За дверью слышался негромкий – не разобрать слов – голос, принадлежащий, кажется, принцу. Он говорил спокойно, размеренно и довольно долго. У Веты затекла шея, она выпрямилась. Последовавшая за тем пауза взорвалась множеством гневных возгласов, негодующим шумом. Изабель и Вета переглянулись.
В общем возмущенном хоре отчетливо выделялся хриплый, громкий голос герцога Гайцберга и еще один, девушки так и не смогли разобрать, чей именно – этот словно оправдывался, визгливо и негодующе, почти срываясь. Наконец, все перекрыл густой бас короля – и голоса, словно по команде, смолкли.
Загремели отодвигаемые стулья, послышались шаги. А что, если он уйдет через другой вход? Девушки едва успели отскочить – дверь открылась, Патрик направился было к выходу, но остановился, увидев сестру. Лицо его осталось напряженным и замкнутым, но глаза потеплели. Тихонько выдохнув сквозь сжатые зубы, он кивком ответил на реверансы фрейлин.
- Что случилось? – подбежала к брату Изабель. – Вы так кричали, что…
- Его Величество сейчас в гневе, - с нервным смешком сообщил Патрик. – Ты к нему пока не подходи – неприятностей не оберешься.
Высокие створы снова с треском распахнулись, король крупными шагами направился к выходу из комнаты. На пороге оглянулся, не останавливаясь, бросил резко:
- Принц, вы мне нужны. Следуйте за мной.
- Чего и следовало ожидать, - пожал плечами Патрик и, осторожно отстранив с дороги Изабель, послушно пошел вслед за отцом.
Изабель с тревогой посмотрела ему вслед.
- Ваше высочество, - подал голос кто-то из фрейлин – новенькая, видно, не знает еще, что в эти минуты принцессе лучше не перечить. – Ну пойдемте же играть в салочки? Это ведь мужские дела, верно?
Изабель вспыхнула и обернулась, ища глазами говорившую. Хотела что-то сказать, но махнула рукой и стремительно выбежала вслед за отцом и братом.
- Ну вот, - уныло протянула Маргарита. – Поиграли…
Компания разбрелась.
Вете очень хотелось расплакаться от досады и обиды. Собралась, дура, объясниться в удачный момент… напридумывала себе невесть что. Так тебе и надо, не будешь бегать за кем не следует.
Очень захотелось забиться в укромный уголок, спрятаться от чужих взглядов. Опять казалось ей, что все, совершенно все знают и смеются над ней – эта вот недотепа решила принцу в любви объясниться. Чужие взгляды обжигали лицо. Вета выпрямилась и подняла голову. Если они хотят увидеть ее слезы, то пусть не рассчитывают.
Уехать бы домой, вот прямо сейчас уехать! Нет, нельзя. Мама встревожится, не заболела ли она… да и ее высочество вряд ли обрадуется исчезновению фрейлины. Забраться в укромный уголок, спрятаться с вышивкой? Тошно. В оранжерею забиться, в привычный уют ее обид и слез? Нет, лучше уйти в библиотеку, спрятаться в пыльном мире древних фолиантов. Там никто искать ее не станет, и запрета на посещение библиотеки для фрейлин нет, можно будет отговориться… ну и что, что глаза красные! Ее высочество поймет, а все остальные… это не их дело.
Проскользнув в библиотеку, Вета тихонько притворила за собой тяжелую дверь, отрезавшую ее от всего мира. Вот так.
Придерживая юбки, девушка пошла вдоль полок, наклонив голову, читая потертые буквы на корешках и прикидывая, что бы выбрать такое. Слезы подступали к горлу, мешали видеть и дышать. Она дошла до последнего ряда, едва протиснувшись в своем кринолине в узкое пространство меж стеной и последней полкой, когда грохнула входная дверь, послышались шаги и голоса. Вета мгновенно узнала рассерженный бас короля Карла и звенящий, напряженный тенор принца. И замерла, затаилась, загнав слезы крупным глотком в глубину. Совершенно очевидно, они продолжали начатый спор.
- И все равно я скажу, что вы не правы, отец, - говорил Патрик. – Увеличивать налоги сейчас – безумие, если мы не хотим добиться народного бунта на свою голову…
Вета затаила дыхание. Выйти сейчас и признаться в своем присутствии было невозможно. Но и подслушивать – нехорошо. Что же делать? Она притаилась, стараясь не шевелиться, чтобы не выдать себя шорохом тяжелых юбок, дыханием и стуком каблуков. Как назло, зачесался нос, и захотелось чихнуть. Вета отчаянно потерла переносицу.
- Я боюсь, что бунта на свою голову добьешься ты, Патрик, - сердито отвечал король, швыряя на первый попавшийся стул парадную мантию. – Садись, здесь мы можем поговорить нормально. Уф… жарко… И не знаю, как насчет народного, но мой гнев на твою голову падет, это я тебе обещаю.
Под весом короля заскрипело массивное кресло.
- Отец, я уже не маленький мальчик, - вспыхнув, выпалил Патрик, отойдя к окну. – И уж если я обязан участвовать в заседаниях этого Совета, то…
- … то совершенно не обязательно высказывать напрямик все, что ты думаешь! – мрачно перебил его король. – Когда ты поймешь, наконец, что искусство дипломата – не в том, чтобы переть напролом, даже если ты прав, а в том, чтобы убедить большинство встать на свою сторону…
- Прибегая при этом ко лжи? – хмыкнул Патрик. – Очень хорошее искусство, ничего не скажешь. Делая вид, что не замечаешь, как из государственного кармана крадутся сотни тысяч?
- Как ты смел, - загремел король, вскакивая, - нет, как ты смел обвинять Стейфа в воровстве?! Он тебе кто – ребенок, чтобы выставлять его перед всеми….
- Отец, - тихо и очень ровно сказал Патрик. – Я – его – не – выставлял. Я высказал не домыслы и не эмоции – я высказал факты. Я могу доказать каждое свое слово! Вот, смотрите…
Он бросил на стоявший у окна маленький столик кипу свитков.
- Что там еще… сядь, не стой столбом, - Карл снова опустился в кресло, зашелестел листами.
На некоторое время в библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом свитков и недовольным хмыканием короля.
- Черт знает что! – Карл отшвырнул от себя листы, вскочил и грузно зашагал вдоль полок взад-вперед. – Где ты это откопал?
Принц пожал плечами.
- Я имею право доступа ко всем документам, сир. Кроме того, рано или поздно кто-нибудь - не я, так вы, например – все равно натолкнулись бы на них. Удивляет только, почему до сих пор никому не пришло в голову сложить одно с другим…
- Черт знает что, - повторил король и, развернувшись в последний раз, остановился. –Сам додумался?
- Мама помогала, - насмешливо пробормотал Патрик.
- Не дерзить! – крикнул Карл, но тут же остыл. – Ладно… Это действительно… ни в какие ворота не лезет. Назначим комиссию, придется начать расследование…
- Я прав? – тихо спросил принц.
- Да прав, прав… О черт! По всему, я бы сказал тебе спасибо, принц, но… но сколько же головной боли ты мне прибавил! - Король вздохнул – и вдруг выругался, да так, что Патрик тихонько присвистнул, а Вета за полками чуть кипу книг не выронила. – Но почему ты сразу ко мне не пришел? Зачем тебе понадобился этот скандал?
- Я говорил вам, отец, - отозвался Патрик. – Тогда, в октябре, я твердил вам об этом, но вы не стали меня слушать, и я не думал…
- А должен был думать! – вне себя заорал король. – Должен! Ты принц, ты мой наследник, ты должен думать о таких вещах! Говорил он, видите ли! Значит, должен был сказать еще раз, тысячу раз все перепроверить и только тогда… Да ты хоть понимаешь, что ты натворил сейчас, а? Ведь за Стейфом стоит вся торговля, вся! Теперь они станут торговать тайно, везти большинство товаров контрабандой, потому что поймут – через королевскую казну им не будет прибыли. Теперь мне нужно будет искать другого министра, потому что оставить это вот так я тоже не смогу, а новый министр – это новые связи, новые… черт побери, новое воровство! Патрик, объясни мне, чего ты добьешься такими разоблачениями?
- Как это чего? – удивился Патрик. – Ваше Величество, вы хотите, чтобы казну растащили по карманам такие вот Стейфы? Чтобы народ не доверял своему королю оттого только, что королевские министры – взяточники и воры?
- Ох, сын, - вздохнул Карл. – Ты думаешь, я не знаю, что они крадут? Знаю прекрасно. Но знаю и то, что другого министра финансов мне быстро не найти, и новый будет красть точно так же, как и старый. Все они из одного теста сделаны. Но Стейф, по крайней мере, знает свое дело, и при нем нет такой чехарды с закупкой льна, как было при… эээ… Доменсе, кажется. И это мне важнее всего. Пусть он набивает мошну, но при этом он делает дело и делает его хорошо. А теперь я обязан буду отстранить его от дел, начав расследование, и неизвестно, как скоро удастся нам найти замену на такую должность. Не будь идиотом, Патрик. Честных ты не найдешь, а если и найдешь, то они окажутся дураками и развалят тебе все в два счета.
- Нет, - упрямо покачал головой Патрик. – Простите, Ваше Величество, но… я не согласен с вами.
- Ладно,  - грустно сказал король, - будем надеяться, что ты поумнеешь к тому моменту, как… черт возьми, принц, как же я оставлю тебе корону, если ты так и будешь лезть на рожон, а? Да ведь ты за два дня страну развалишь…
- Вы не верите мне, отец? – тихо спросил принц.
Повисла долгая, мучительная пауза.
- Не знаю, - отозвался, наконец, король. – Я боюсь за тебя, Патрик. С твоим характером… с твоей честностью дурацкой… ты не удержишь трон, ты рискуешь.
- Отец, вы несправедливы, - так же тихо, но яростно выговорил Патрик. – Вы же сами учили меня чести и честности… умению отвечать за свои поступки…
- Не всякие поступки стоят того, чтобы за них отвечать, - перебил его король, шагая взад-вперед по комнате. - Вернее, не так – не все нужно совершать, даже и неся за это ответственность. Многое делать просто не стоит – тогда и отвечать за это не придется. Монарх не имеет права на ошибки, понимаешь? Потому что за его ошибки платить приходится слишком высокой ценой. Если это настоящий правитель, конечно. Жаль, что приходится объяснять тебе очевидные вещи так поздно, но… Я думал, ты усвоишь это гораздо раньше.
Король помолчал.
- Пойми же ты, - сказал он намного мягче, -  дело вовсе не в том, насколько я – лично я – тебе верю или не верю. Я-то как раз знаю, что ты хочешь как лучше. Но поверят ли тебе все остальные? Я боюсь за тебя… Номинальный король, а не фактический правитель, пешка на троне – это не та фигура, которой я хотел бы видеть тебя, сын.
- Но…
- Не думай, что мне все нравится и все устраивает, что я не вижу и не знаю того, о чем говоришь мне сейчас ты. Но та точка критического равновесия, в которой мы находимся сейчас… подумай над моими словами.
Снова заскрипели половицы, хлопнула входная дверь. Вета не решалась выглянуть из своего убежища. Как много можно узнать, оказавшись в нужное время в ненужном месте. Патрик молча стоял, опустив руки, и грустно смотрел отцу вслед.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #7 - 03.04.2009 :: 14:10:16
 
*  *  *

Князь Орувер, представитель его величества короля Элалии Йорека, прибыл в Империю еще в начале апреля и рассчитывал решить все необходимые вопросы за неделю, не больше. Однако минула уже вторая неделя, а князь все еще не мог добиться желаемых результатов. Переговоры зашли в тупик, и выхода из тупика Орувер не видел, потому что возвращаться назад с тем, что предлагала Элалии Империя, не представлялось возможным.
«Спор о ничейных землях» тянулся меж соседями уже много лет. Главный предмет спора – провинция Сьерра – несколько сотен миль неплодородных, но богатых лесами и полезными ископаемыми земель – являлась камнем преткновения со времен Последней войны. Когда-то граница пролегала ровно по середине провинции – по реке; еще раньше Сьерра была самостоятельным государством, попросившимся под руку Империи около полутора сотен лет назад. Во время Великого Мора прапрадед нынешнего короля не смог удержать провинцию в своих руках, и часть ее отошла к Элалии – ровно до тех пор, пока в Последней войне Его Величество Карл Первый мечом не получил эти земли обратно. Тогда Элалии не оставалось ничего, кроме как согласиться – ослабленная войной, почти нищая, страна не могла прокормить даже сама себя. Минуло шестьдесят лет, и спор вспыхнул снова.
Орувер, человек в высшей степени выдержанный, умеющий добиваться своего, порой не мог сдержать зубовного скрежета. Дело, казавшееся пустяковым, затянулось. Карл стоял на своем и не собирался уступать ни мили. Элалии – степной, безлесной - эти леса нужны были, как воздух. Но почему так жалась уступить их Империя, если больше половины ее территории занимал лес?  Чего ради стоило держаться за этот клочок земли? - спрашивал себя князь. Сначала маячила было призрачная надежда на то, что удастся выиграть спор в будущем; но, посмотрев на столь же твердую позицию принца – пусть еще пока и не наследного, - Орувер  подумал, что и с этой надеждой тоже придется расстаться.
Свита князя состояла из людей проверенных, на которых Орувер мог положиться, как на самих себя. Но герцогиня Анна фон Тьерри – о, как она действовала князю на нервы! Независимая, хитрая, умеющая выводить из себя одними лишь намеками и недомолвками, добивающаяся своего подчас невероятными способами – эту очень красивую и очень умную женщину король Йорек ценил и отправлял в такие места, где не могли добиться своего самые искусные дипломаты. Анна фон Тьерри всегда умела получать желаемое. Такой человек и был им теперь нужен.
Но именно сейчас герцогиня, казалось, потеряла к делу всякий интерес. С выражением нетерпеливой скуки на лице выслушивала она затяжные споры, не вставляла ни слова ни за, ни против; едва заканчивались переговоры, исчезала… куда? Что это было – хитрый маневр или отказ от работы? Орувер знал Анну уже больше пяти лет и привык, в принципе, ко всему – логика герцогини непонятна была никому, кроме нее самой. Но чтобы вот так, откровенно пренебрегать своими обязанностями – это было впервые.
Орувер не знал, чего и каким способом должна была добиться от Империи Анна. Йорек беседовал с ней перед отъездом сам, и о разговоре этом она никому не рассказывала. Вполне допускал князь и то, что посольство Анне нужно лишь для прикрытия, что цель у нее другая, а вот какая? И он молчал, выжидая…
Анну фон Тьерри, по наблюдениям князя, во дворце Империи вполне уважали и как будто - сначала - побаивались. Сначала. А потом что-то изменилось. Король обращался к ней все так же церемонно-дружелюбно, но за учтивостью королевы неожиданно стала проскальзывать насмешка. Маленькая принцесса, по молодости лет не умевшая полностью скрывать свои чувства, порой сердито фыркала. Собственно, Оруверу не было никакого дела, но он откровенно забавлялся, глядя на сердитую, взъерошенную, словно птичка, Изабель, так откровенно за что-то невзлюбившую герцогиню. Он бы не обратил на это внимания, но поползли слухи: фон Тьерри неравнодушна к наследному принцу. Сам Патрик держался с Анной спокойно и вежливо, но часто на лице его мелькала гримаса не то досады, не то… смущения?
Перехватив однажды взгляд, который бросила герцогиня на принца, Орувер рассмеялся в душе. Все стало ясно.
Он и сам знал, как соблазняют зрелые женщины молоденьких мальчиков, и наблюдать за этим каждый раз было довольно забавно. Но чтобы вот так, в открытую, на глазах у всех... Нет, герцогиня не выходила за рамки приличия; речи ее и поведение оставались вполне сдержанными, но взгляды, а иногда и жесты… Орувера забавляло смущение Патрика, который, кажется, все понимал прекрасно – и не знал порой, куда деваться от этих откровенных знаков внимания. Мало принцу восторженных фрейлин, думал иногда князь, почти сочувствуя молодому человеку. Как, интересно, ты выкрутишься, мальчик – герцогиня и не таких щенков, как ты, прибирала к рукам. Интересно только - ей зачем-то это нужно или фон Тьерри и вправду увлечена?
Орувер уважал верность принца своей невесте, но не сомневался, что рано или поздно, если не так, то иначе, но Анна своего добьется.

Вечер выдался дождливым и ненастным, но к полуночи небо очистилось, проглянула луна. Патрик долго стоял у обрыва, глядя вниз, на текучие струи реки и  улыбаясь. Завтра… завтра приедет она.
Сегодня мессир Эжер в фехтовальном зале их совершенно загонял. Ян был нынче в ударе, как никогда, каждое его движение получалось необыкновенно точным и четким, и принц едва успевал брать защиты и отражать его хитроумные финты. Сам же Патрик, против обыкновения, витал мыслями далеко. Завтра, завтра приезжает она – Эвелина. Какая, к черту, атака, какие переводы и выпады, если он часы и минуты считает до встречи с ней? До помолвки остается два дня. Он и сюда-то пришел лишь в надежде, что фехтование поможет ему отвлечься; не помогло – да так, что Эжер, поглядывая на него укоризненно, наконец не выдержал:
- Ваше высочество, да что с вами сегодня? Простейшие уколы пропускаете… Соберитесь! Моя наука не терпит витания в облаках, это вам не танцы.
Ян все понимал. Ян поглядывал на друга добродушно и сочувственно. В какой-то момент он пропустил совершенно детский перевод принца, и Патрик вдруг очнулся – ему показалось, что виконт поддается. Разозлившись, он кинулся в атаку уже по-настоящему.
Когда бой закончился, Патрик вытер мокрый лоб, довольно улыбаясь. Ноги дрожали, но в голове заметно просветлело. По обычаю он пожал руку противнику – и очень тихо проговорил:
- Спасибо…
Ян понимающе подмигнул.
Патрик надеялся, что сейчас доберется до своих покоев – и свалится спать. Так проще пережить долгие часы ожидания. Бог весть, когда ее высочество приедет; не задержала ли ее дорога, не утомила ли? Верно, утром они достигнут столицы… а если нет? А если нынешний дождь размыл дорогу и тем самым задержит ее? Нет, спать, спать, не тревожиться, о ней есть кому позаботиться.
Но усталость куда-то совершенно пропала. Поняв, что заснуть сейчас все равно не удастся, Патрик решительно вышел из комнаты. Найти Яна? Нет, не стоит, лучше побыть одному. Он выскочил в парк и спустился к реке. Взошел месяц. Парк, залитый бледным светом, изменил привычные очертания, все казалось нереальным. Эта луна светит сейчас и ей. Патрик долго-долго стоял, запрокинув голову, глядя в небо, по которому, гонимые весенним ветром, неслись быстрые облака.
А когда возвращался обратно, то уже в галерее, ведущей от библиотеки к его комнате, понял, что не один.
Женщина стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Пальцы ее сжимали узорную ручку рамы, и вся фигура, поза, осанка – не прямая и жесткая, как обычно, а словно обмякшая – выражали такое отчаяние, что принц не смог, не сумел пройти мимо...
-      Мадам? – окликнул негромко Патрик, останавливаясь рядом. – В такой поздний час… одна… что случилось?
-      Ничего особенного, - тихо ответила Анна фон Тьерри, не поворачиваясь. Лунный свет омывал ее тонкую фигуру, искрился в пушистых рыжих волосах, казавшихся серебряными при ночном освещении. – Не спится…
Их голоса гулким эхом разносились по пустому коридору. Было, должно быть, далеко за полночь.
-      Ваше высочество, - так же вполголоса сказала герцогиня, оборачиваясь и протягивая ему руку, - вы не откажетесь немного поговорить со мной? Раз уж мы столкнулись здесь, - она усмехнулась, - то, наверное, не случайно…
-      Пойдемте куда-нибудь, - вздохнув, так же негромко предложил Патрик. Спать ему совершенно не хотелось, остатки усталости выдуло ночным ветром на берегу. Угораздило… впрочем, если все равно не спать, то отчего бы не побеседовать с умной и наблюдательной женщиной. Будем надеяться, что она не… впрочем, неважно.  – В библиотеку… или, быть может, лучше пойдемте в мой кабинет?
Каблуки их перестукивали, выводя затейливую ночную мелодию. Полные призрачного сияния галереи сменялись темными коридорами, и только слабый свет факелов давал им возможность идти, не спотыкаясь. Ночь – не лучшее время для прогулок в старом дворце, и герцогиня ощутимо вздрагивала – сквозняки, лестницы, неожиданные повороты и ступеньки. Несколько раз принц поддержал женщину под локоть, когда она споткнулась.
В кабинете Патрик отослал слугу. Хотел было зажечь побольше свечей, но фон Тьерри жестом остановила его – не надо.
- Вы замерзли, - полуутвердительно проговорил он. - Может быть, вина?
Фон Тьерри молча кивнула.
Из небольшого шкафчика в глубине комнаты Патрик достал пузатую бутыль и два бокала; густая рубиновая жидкость заискрилась в свете свечей. Указал герцогине на большое, обитое бархатом кресло в углу, сам опустился на стул возле стола. Желтоватый неровный язычок пламени потрескивал, оплывая воском, выхватывая из темноты то бокалы, полные тягучего вина, то мерцание глаз, то волосы сидящих друг напротив друга.
Какое-то время они молчали. Герцогиня с любопытством обводила глазами комнату. Большая, наверняка светлая – сейчас в полутьме неясно, обставлена строго и просто. Окна – высокие, с округлым верхом – выходят на запад, и сквозь ветви клонившихся к подоконнику тополей виден еще светлый край горизонта. Легкие, прозрачные занавеси шевелятся от сквозняка; ни одной мрачной ноты, и что-то неуловимое витает в воздухе - что-то, позволяющее безошибочно определить, что эта комната принадлежит именно принцу – и никому более.
И всюду – характерный мальчишеский беспорядок; на столе навалены кучей свитки, книги, валяются в беспорядке перья, боком стоит чернильница, и прямо здесь же, поверх бумаг – кинжал с узорчатой рукоятью, в изукрашенных рубинами ножнах. На стенах висят шпаги и пистолеты, в одном углу кучей свалены деревяшки непонятного назначения; на стуле с изящной резной спинкой спит огромный полосатый кот - зверь даже не пошевелился, когда хозяин осторожно переложил его себе на колени, только ухом дернул недовольно.
-      Через неделю мы уезжаем, - все так же тихо сказала фон Тьерри, прихлебывая сладкое вино. – Жаль…
Принц откинулся на спинку стула и чуть прикрыл глаза. Тишина плотным покрывалом окутывала комнату, сквозь стекло падали на пол серебряные лучи.
-      Жаль, - повторил он и добавил полуутвердительно-полувопрошающе: – Вам здесь хорошо…
-      Хорошо, - согласилась герцогиня.
Патрик улыбнулся:
-      Несмотря на то, что князь так и не добился того, чего хотел?
Женщина поморщилась.
-      Ваше высочество, прошу – давайте сегодня не будем ни о делах, ни о политике. В бессонницу, - она вздохнула, - хочется говорить о другом. Хочется кричать в голос, особенно если ночи так хороши, как сегодняшняя. Хочется… пить.
Патрик, все так же улыбаясь, снова наполнил ее бокал, протянул. Тонкие пальцы сомкнулись на старинном хрустале. Анна фон Тьерри взглянула на него и проговорила глухо, очень серьезно:
-      Мне очень хочется напиться сегодня. Вы… вы не будете презирать меня за такие признания, ваше высочество? Женщина не должна даже знать о таких вещах, не то что… хотеть. Мне хочется напиться в дым, в стельку, как сапожник. Валяться под столом и ничего не помнить. Вы шокированы?
-      Продолжайте, - тихо сказал Патрик.
-      Напиться так, чтобы ни о чем не думать. В полнолуние мне плохо. Мне очень плохо сегодня, ваше высочество. Приходит тоска. Тяжелая, черная тоска, похожая на яму, из которой не выбраться. Наверное, я оборотень, - она засмеялась невесело и посмотрела на него: - Простите… ваше высочество. Мне, наверное, нужно просто выговориться…
-      Продолжайте, - так же тихо повторил Патрик. – Вас что-то мучает?
-      Меня мучает то, что жизнь уходит, - резко проговорила Анна. – Вот прямо так, тупо и банально – уходит. Вы молоды, вам не понять этого, слава Богу… да и не надо пока. Сейчас я оглядываюсь назад, перебираю в памяти события прошлого, и мне кажется, что все это было не со мной, совсем не со мной. Молодость, замужество… короткое и недолгое. Я стала вдовой в девятнадцать лет, а замужем была даже меньше года. Хвала богам, у нас нет этих дурацких ваших законов о том, что женщины не наследуют, не занимаются делами и все прочее. Я сама могла строить свою жизнь – благо средства позволяли. Моему покойному супругу следует сказать спасибо хотя бы за то, что не оставил меня в нищете, а уж имеющееся состояние я смогла приумножить. Но… разве дело только в этом?
-      А в чем же? – так же тихо проговорил Патрик, не двигаясь.
-      Если бы я знала! О, если бы я знала! Мне сорок два года, большая часть уже прожита, а я так и не знаю, зачем я жила, для чего или для кого… Приходит утро, все эти вопросы отодвигаются в тень, но остаются, все равно остаются с тобой, и в полнолуние… вновь выходят, и я опять не сплю… Вы спросите меня сейчас, чего я хочу от жизни? А я не знаю! Не знаю, не знаю! Может, и знала когда-то давно, а теперь забыла. У меня есть все. Все! Деньги, положение в обществе, связи, репутация… внешность, наконец. А внутри – пусто. Совсем. Как в пустыне. Я все могу… ну, или почти все. И ничего не хочу. Раньше было наоборот, и я считала себя несчастливой… а теперь понимаю, как же я тогда ошибалась!
Анна быстро захмелела – теперь уже видно было, как лихорадочно сверкают ее глаза; она говорила быстро, торопливо, чуть невнятно, полуприкрыв глаза и словно не глядя на того, кто сидит перед ней. Патрик слушал молча, стараясь держаться очень спокойно, боясь прервать этот поток пугающих откровений. Что это было – воздействие вина, очередная выходка экзальтированной женщины? Или отчаяние, копившееся и скрывавшееся под маской благополучия и очарования, отчаяние существа, много лет копившего все в себе и теперь выплескивавшего почти чужому человеку, словно случайному попутчику?
-      Я многого добилась за эти годы, очень многого, ваше высочество, вы даже не представляете, сколь многого… Король поручает мне такие дела, которые… с которыми не могут справиться мужчины. И я выполняю их. Мне даже удовольствие доставляет – это так возбуждает, щекочет нервы, эта игра на краю, на лезвии бритвы. Ни разу, ни разу не было у меня провалов, а неудач – только две за десять лет, только две! Вы думаете, зря наше величество… чтоб его, - Анна выругалась жестко, по-мужски, - прислал меня сюда? О, я принесу Элалии столько пользы, сколько не способен сделать даже наш князь-интриган… хоть он и умен, как черт! Однако есть вещи, мужчинам недоступные… А мне надоело это все, надоело! – крикнула она. – Мне надоело быть игрушкой в чужих руках, выполнять чужие приказы, даже если мне от этого прямая выгода. Почему-то никому не приходит в голову спросить – а чего же я сама хочу? А я – женщина, я любви хочу, обыкновенной любви, которая не за что-то, а просто так, которую последняя пастушка получает от мужа, а у меня мужа нет. Мне дарят украшения и земли, доверяют золото и тайны, но никто, совсем никто не догадался подарить мне цветы – не ради корысти, а просто так, как женщине, как любимой. А я тюльпаны люблю, тюльпаны, такие вот простые цветы, совсем простонародные, правда?
Она невесело засмеялась и умолкла. В два глотка осушила бокал и поставила его на стол с резким звоном.
Не поднимаясь, принц налил еще вина, но герцогиня замахала руками:
-      Ваше высочество, не нужно больше! Иначе… иначе я не удержусь и буду пить, пока… пока не опьянею настолько, что… что это станет уже неприличным.
Патрик мягко улыбнулся:
-      В крайнем случае, я донесу вас на руках до вашей комнаты, мадам. Можете располагать мной…
-      В крайнем случае? – резко и хрипло проговорила Анна. – А без крайнего случая? Вот просто так, ни от чего – вы способны донести меня на руках до моей комнаты?
Глаза ее поблескивали в мешающемся свете свечи и луны.
-      Если вам будет нужно, - так же мягко ответил принц. – Вы всегда можете располагать мной, - повторил он.
Герцогиня опустила голову.
-      Как измельчали нынешние мужчины, - проговорила она в пространство, словно самой себе. – Теперь никому в голову не придет совершить ради женщины – Поступок. Такой, чтобы все ахнули. Мой дед когда-то завоевал сердце моей бабки тем, что на руках прошел по карнизу замка, обойдя его трижды. Мой отец прыгнул с высокой скалы в море – ради того, чтобы поймать взгляд моей матери. А теперь… «если вам будет нужно», - невесело усмехнулась она. – Да, нам это нужно! Нам нужно, чтобы наши мужчины сами делали выбор, а не ждали, пока за них это сделает женщина. Рисковали бы жизнью, черт побери! Сражались на дуэлях, завоевывали города, скакали на белых конях…
-      Если вам будет угодно, - с легкой улыбкой проговорил Патрик, - то белый конь найдется в конюшне хоть сейчас…
Герцогиня подняла голову и посмотрела на него.
-      Ваше высочество… могу я задать вам один вопрос?
Он кивнул.
-      Скажите… вы счастливы?
Очень серьезно, не удивляясь вопросу, Патрик подумал.
-      Да, - сказал он. – Счастлив, несомненно. Но вы же понимаете, мадам, что полное и абсолютное счастье возможно лишь на краткие мгновения? Иначе людям просто стало бы скучно жить. Так вот, таких кратких мгновений в моей жизни очень много… гораздо больше, чем всяких иных.
-      И вы не хотели бы ничего изменить?
-      Н-не знаю, - неуверенно ответил принц. – Наверное, хотел бы… много что хотел бы. Но… - он улыбнулся, - это уже та самая политика, о которой сегодня не нужно…
-      А вот я несчастна, - с тихим вздохом призналась Анна. – Иногда так хочется бежать от всего этого, что-то делать, что-то изменить… но что? И как? Не знаю. Хоть пираткой стать, хоть… хоть бродячей актеркой. Солнце, ветер, дорога – и свобода.
-      Так что же мешает? – засмеялся принц. – Пираткой не советую, а вот бродячей актеркой - хоть завтра… Я вам даже фургон найду, а играть на арфе вы умеете.
Она улыбнулась тоже. 
-      Своим оптимизмом вы способны разогнать самую черную тоску, ваше высочество. Я подумаю над вашим предложением. А вы… не составите мне компанию? – поддразнила она.
-      Я подумаю, - так же серьезно ответил Патрик. – Если меня все окончательно достанет, я буду знать, к кому обращаться…
Анна засмеялась – заливисто, звонко, так, словно овладевшее ей веселье душило ее изнутри. Она смеялась, раскачиваясь в кресле, а потом смех ее перешел в сдавленный кашель, в нем прорвались рыдания. Сгорбившись, женщина закрыла лицо ладонями. Патрик вскочил, быстро распахнул окно, налил воды в опустевший бокал. У него не было опыта утешения женщин в истерике, но он часто успокаивал плачущих сестер. Опустился рядом с Анной на ручку кресла, тихонько обнял ее, погладил по рыжим волосам, нашептывая вполголоса успокаивающие слова. Герцогиня вцепилась в его руки – пальцы ее похожи были на железные тиски, и замерла, вздрагивая от слез.
Сколько-то времени прошло… сколько? Лунный луч на полу переместился к стене, в раскрытое окно потянуло прохладой. Женщина вздохнула, ослабила хватку, попыталась высвободиться. Патрик отстранился, пошевелил затекшими руками. Камзол на груди принца стал мокрым от ее слез, на щеке герцогини отпечатался узор от его пуговиц.
-      Простите меня, ваше высочество, - глухо проговорила Анна, залпом выпивая воду. – Я… не должна была так вести себя…  с вами…
-      Полно, мадам, - очень ласково и устало ответил принц. – Вы всегда можете рассчитывать на меня…
-      Простите… Это все луна. Больше такого не повторится…
Анна сделала шаг к двери.
-      Я провожу вас, - сказал Патрик, поднимаясь.
-      Не надо! Пока еще я в состоянии дойти до своей комнаты сама. Простите, принц… И – спасибо вам.
Рванулась штора от влетевшего в открытую дверь сквозняка, гулко простучали по коридору каблуки. В комнате остался слабый аромат духов - цветочных, терпких.

*  *  *

Он наступил, наконец, этот день – сияющий, майский, которого во дворце так ждали. Ждали – кто с нетерпением, как малышка Изабель, кто с деловитой радостью, как Его Величество, а кто и со страхом – потому что надо все отчистить, надраить, сделать, выскоблить и приготовить, и суматоха, и всегда кто-то что-то забудет. Со стороны могло показаться, что единственный, кто оставался спокоен, - это виновник торжества. Казалось, принца не трогал ни сам факт совершеннолетия, ни пышный праздник по этому поводу, ни всеобщие хлопоты и ожидания - ничего, кроме принцессы Эвелины.
Бал был великолепен настолько, что Вета, уже привыкшая за восемь месяцев дворцовой жизни к праздникам, не могла сдержать восхищения. Она и сама не знала, что так действовало на нее – то ли выпитое искристое шампанское, то ли музыканты играли нынче как-то по-особенному, то ли просто майский вечер был особенно хорош. Не только молодежь веселилась вовсю, но даже дамы и кавалеры вполне зрелые смеялись, шутили, с охотой играли в фанты и беззаботно радовались, глядя на молодых.
Огромная бальная зала не казалась тесной от толпы гостей, но иногда приходилось чуть ли не пробивать себе дорогу локтями. Высокие стрельчатые окна распахнули настежь в первый же час, но жар от свечей и дыхания заставлял дам усиленно работать веерами. Слуги с прохладительными напитками сновали там и тут без устали, похожие на деловитых паучков в своих серых ливреях. 
Король с королевой открывали полонез, и не одна Вета от души восхищалась этой парой. Стройная, тонкая, надменная Вирджиния едва ли не превосходила ростом царственного супруга, но его величество Карл Третий казался рядом с этой хрупкой красотой величественным  мужем, сильным в делах и решениях. Темные локоны королевы покачивались в такт музыке, холодное сияние серых глаз оттенялось радушной улыбкой рыжебородого короля.
Разрумянившаяся Изабель, которую в первые же минуты поспешил пригласить кто-то из иностранных гостей, совершенно очаровала своего кавалера. Долговязый, нескладный, хоть и одетый по последней моде юнец был, похоже, в полном восторге от своей дамы и в па де грас даже устроил путаницу в фигурах, чтобы не разлучаться с ней. Юная принцесса сияла улыбкой, взорами, ямочками на щеках – во всем облике ее сквозила беспечная молодость и радость жизни. То и дело Изабель искала глазами брата, и в бросаемых на нее принцем взглядах читалось откровенное ласковое обожание.
Впрочем, Патрик более увлечен был своей дамой, нежели сестрой. Ее высочество принцесса Эвелина, уже почти невеста, не отходила от принца.  Вета с горечью видела, как осторожно и бережно Патрик ведет Эвелину на место после очередного танца, как склоняется к ней, улыбаясь, какой любовью светятся его глаза… сомнений не оставалось – Патрик влюблен, и, судя по всему, влюблен взаимно. Иностранная гостья тоже не обращала внимания на остальных, хотя когда Патрик – приличия ради – приглашал на танец кого-то из дам, у нее отбоя не было от кавалеров. С выражением нетерпеливой скуки Эвелина исполняла все фигуры танца и, едва вернувшись на место, нетерпеливо вертела веер, ища глазами принца. Сегодня должны были объявить их помолвку.
Принц же, как и полагается именинникам, был сегодня хорош необыкновенно и притягивал взоры всех девушек в зале. Белый, расшитый серебряной и голубой нитью парадный костюм очень шел ему, золотые волосы волнами обрамляли разгоревшееся, смеющееся лицо, серые глаза блестели. Вместе с Эвелиной, чье красное платье красиво сочеталось с черными, как смоль, волосами и очень белой кожей принцессы, они составляли на редкость красивую пару, да и танцевали превосходно. На них оглядывались.
Даже герцогиня Анна фон Тьерри обронила в их адрес вполне изящный комплимент, что само по себе было редкостью – эта леди почти никого не хвалила. Рыжеволосая гостья нынче была мрачно-насмешлива, и ее ядовитые реплики заставили погрустнеть даже добродушную Изабель… впрочем, ненадолго, маленькая принцесса редко умела грустить более пяти минут подряд. Анна фон Тьерри танцевала превосходно, тем не менее, после первых пяти танцев приглашать ее перестали – видимо, мало было желающих выслушивать колкости в свой адрес. В зеленом платье с черной вышивкой, герцогиня отчего-то похожа была на приготовившуюся к прыжку змею, и выражение ее лица вполне тому соответствовало. «Герцогиня разошлась вовсю», - обронил Ян Дейк, а Патрик лишь сочувственно улыбнулся.
Хотя мрачность фон Тьерри словно рукой сняло, когда ее пригласил на менуэт принц. Движения женщины стали изящными и размягченными, и даже выражение лица – не столь едким. Контраст с мрачно сидящей у стены змеей был столь разителен, что заставил Вету задуматься о причинах такой метаморфозы. Выводы, напрашивающиеся сами собой, девушке совершенно не понравились.
Впрочем, за герцогиней Вете наблюдать было некогда. Ее приглашали очень часто, и не приходилось, как раньше, уныло стоять у стены, наблюдая, как руки протягиваются к тем, кто стоит справа или слева – но только не к ней. Видимо, сегодня ей светила добрая звезда. Все было, словно во сне, словно в сказке, и она чувствовала себя почти счастливой.
Закручивался вокруг колен кринолин, легкий ветерок от движений множества танцующих пар шевелил порой локоны на висках; серебряные нити удерживали пепельные волосы в высокой прическе. Платье глубокого цвета морской волны красиво оттеняло разом позеленевшие глаза, и сегодня Вета казалась не просто хорошенькой, но почти красивой. Изящная серебряно-изумрудная вышивка – виноградная ветвь -  обвивала вырез, спускалась по левому боку. Широкие, легкие рукава-воланы сползали к локтям в менуэте, и было в этом что-то невообразимо притягательное и волнующее – эти неторопливые переливы ткани сообщали плавность и мягкость движениям девушки. Впервые в жизни Вета почувствовала себя женщиной – ей улыбались, кланялись и благодарили за танец, Боже, ведь все это бывало в ее жизни и раньше, отчего же именно сегодня – как никогда? Порой она замечала обращенные к ней удивленные взгляды.
Для полного, абсолютного, безграничного счастья не хватало так многого и столь малого. Еще одного взгляда, нескольких слов, произнесенных тем, кто произнести их не хотел и не мог.
Каждые два или три танца перемежались вальсами, которые Вета любила больше всего. У нее никогда не кружилась голова на вращениях, как у очень многих девушек, и вальсы бывали для нее настоящими праздниками – если, конечно, ее на них приглашали. Наконец, совершенно запыхавшись, Вета вынуждена была отказать очередному кавалеру и, поклонившись, отошла к стене.
Сколько веселых, разрумянившихся лиц, какие яркие краски! Платья девушек – море шелка и кружев, обнаженные руки и плечи, сверкающие в свете сотен свечей украшения. Громкие выкрики распорядителя – «Есть предложение – в две колонны!», «Кавалеры приглашают дам!», «Фигурный вальс!». Его Величество весело говорит что-то супруге, и королева, вопреки обыкновению, почти улыбается, почти смеется; рядом – герцог Гайцберг – мрачный и молчаливый, словно черное пятно в многоцветье зала. Галантные наклоны головы и стройные фигуры кавалеров; бесшумно и ловко снующие  во всех направлениях слуги с подносами, полными прохладительных напитков. Вета взяла один бокал и с наслаждением выпила густой, шипучий напиток – что это, такое вкусное?
Но глаза ее упрямо искали среди танцующих одну и ту же пару. Вот он, вот он. Лицо светится улыбкой, что-то говорит своей даме, сомкнутые их ладони словно источают нежность и яснее взглядов и слов поют о любви. Счастливы, всем видно, насколько счастливы эти двое…
Померкла радость. А чего же ты хотела, на что надеялась? Все ведь было ясно с самого начала… Вета почувствовала, как тяжелой грустью наполняется ее сердце. И разозлилась на себя. В самом деле, портить себе праздник – из-за чего? Она вскинула голову. Пусть потом ей будет плохо, но сейчас – ни за что! Вета ослепительно улыбнулась – и присела в реверансе перед подошедшим к ней Марком де Воллем. Контрданс…
Потом Изабель объявила игру в ручеек. Хохочущие пары, проскальзывающие под «крышами» из сплетенных рук, заставили Вету на какое-то время позабыть о своих огорчениях. Ей везло – ее кавалеров расхватывали почти моментально, и она то и дело искала себе новую пару, зажмуриваясь от соблазна выбрать принца. И когда вдруг ее запястье обхватила рука Патрика и увлекла за собой, девушка глазам своим не поверила.
Пробираясь сквозь строй вслед за парой Кристиан Крайк – принцесса Изабель, Вета не чувствовала под собой ног. «Крыша» перед ними вдруг резко опустилась, и смеющиеся Жанна Боваль и Ян потребовали:
-      Поцелуй!
-      Поцелуй, поцелуй, - закричала соседняя пара.
Вся прелесть игры в ручеек заключалась как раз в таких вот невинных поцелуях, когда в суматохе никто не разберет, кто именно и кого поцеловал; когда парам преграждают путь из чистого озорства; когда  то и дело возникающие заторы из трех, а то и четырех пар позволяют украдкой коснуться друг друга губами не один раз, как того требовали правила, а два, три… и порой стоящие «крышей» намеренно преграждают путь, чтобы полюбоваться смущением на раскрасневшихся лицах. А через пару минут те, кто стоял, дожидаясь выбора, уже сами ищут себе пару, и их – в отместку – заставляют останавливаться и целоваться недавние их противники. Смех, суматоха – а потом медленная музыка вальса, и если повезет, ты полминуты кружишься с тем, о ком мечтал, но не смел надеяться…
Вета закрыла глаза и, затаив дыхание, почувствовала на своей щеке легкое прикосновение губ Патрика. И залилась краской, опустила голову и потащила принца дальше, в конец строя. Встав последними, они перевели дыхание и посмотрели друг на друга.
-      Ваше высочество, - выпалила вдруг Вета, холодея от собственной наглости, - прошу вас, пригласите меня на вальс.
На лице Патрика мелькнуло легкое удивление, но он ответил почти сразу:
-      С удовольствием, Вета… Надеюсь, моя дама отпустит меня.
Следующие за тем польку и два контрданса Вета почти не помнила от волнения. Она почти не надеялась, что принц вспомнит о данном впопыхах обещании, но то и дело искала его глазами. И когда громкий голос распорядителя провозгласил:
-      Вальс «Маргарита»! Кавалеры приглашают дам! – почти испугалась, завидя идущего через весь зал принца.
Она сжала веер в руках. Задрожали колени, и Вета уже жалела о своей просьбе. Как сейчас она выйдет с ним на середину зала, если ноги не слушаются, а на лице, кажется, написано все, о чем она сейчас думает? Внезапно Вету охватила мгновенная злость – и отчаяние. В самом деле, почему только она должна мучиться? Высказать ему все – пусть и ему тоже станет тяжело хоть на мгновение. Достаточно она страдала в одиночку все эти месяцы!
С поклоном протянутая ладонь – и Вета присела в реверансе, поднимая руку на плечо принца. Шепотом отсчитав шесть тактов, Патрик увлек ее в круг.
Принц танцевал очень хорошо, но теснота и толкотня заставляли его лавировать, чтобы избежать столкновения с другими парами. Он прижимал девушку к себе, и от его прикосновений Вета теряла голову; ладонь, лежащая на ее талии, обжигала даже сквозь ткань платья. По бальному этикету кавалер обязан был развлекать даму легкой, ни к чему не обязывающей беседой, но Патрик, вопреки обыкновению, молчал. Он улыбался, но глаза его смотрели словно куда-то сквозь стену и оставались странно хмурыми и напряженными.
-      Ваше высочество… - окликнула Вета, наконец.
-      Простите ради Бога, задумался, - очнулся Патрик и виновато взглянул на нее. – Вета, уже второй раз в общении с вами я проявляю себя невежей…
«Помнит», - подумала Вета с ликованием. И – решилась.
-      Ваше высочество, - торопливо проговорила она, словно бросаясь в холодную воду. – Мне необходимо поговорить с вами без свидетелей.
-      Я к вашим услугам, - откликнулся Патрик чуть удивленно. – Завтра или в любой другой день…
-      Могли бы мы поговорить сегодня? – краснея, спросила Вета, понимая, что нарушает все мыслимые и немыслимые правила.
Принц на мгновение задумался.
-      Было бы невежливым оставлять гостей, - сказал он, наконец. – Но если это очень важно…
-      Очень, - выдохнула она.
Патрик помолчал.
-      После бала – пир, и на нем я должен присутствовать – сегодня отец объявит о наследовании, там обязательный долгий ритуал, да и помолвка… Но перед пиром у меня будет свободные полчаса. Вам хватит этого времени?
-      Да, - кивнула Вета.
-      Тогда давайте встретимся…
-      В беседке, - торопливо подсказала Вета. -  Той, что у фонтана, в дальней части парка. Там нам никто не помешает.
Видно было, что принц не в восторге от этой мысли, но он согласился.
-      Я заинтригован, Вета, - сказал он, улыбаясь. – Что же такое вы хотели бы мне сообщить?
Вета растерялась, но, по счастью, музыка смолкла, танец кончился.
Принц довел Вету до ее места, поклонился и торопливо пошел к другому концу зала, посматривая по сторонам. Вета с грустью смотрела ему вслед. К ее удивлению, Патрик искал вовсе не Эвелину. Он тронул за плечо виконта Дейка, и они заговорили о чем-то, то и дело оглядываясь, словно боясь, не подслушает ли кто-то их разговор.
Вета прижала пальцы к пылающим щекам. Вот и все, отступать некуда. Еще немного, и она скажет ему все. И пусть будет, что будет.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #8 - 03.04.2009 :: 14:11:01
 

Из открытых высоких окон еще доносились звуки музыки, когда Вета тихонько вышла из дворца черным ходом и побежала по дорожкам сада. Ей нужно было подумать.
Она скажет ему… что она скажет? «Ваше высочество, я вас люблю» - так, что ли? Ну, и ответит принц: «Я очень рад…» или как там еще… «но не могу ответить вам взаимностью». И останется она – дура дурой. И хорошо еще, если не попросят ее после этого из свиты, потому что кому нужна фрейлина, которая бегает за  принцем?
Вета вдруг почувствовала такую усталость, что ей стало уже все равно. Она скажет все… а дальше пусть решает мужчина. Как он скажет – так и будет. Пусть даже… она покраснела и сама себя застыдилась… и на это она согласна. В конце концов, с чего она взяла, что принц ответит ей именно так?
Но ведь он влюблен в Эвелину…  Это видно, видно…
«Дура», - сказал ей внутренний голос. «У него таких, как ты… Вспомни хотя бы, как смотрит на него герцогиня фон Тьерри…»
При мысли о герцогине Вету опалила волна жаркого стыда. Неужели сама она со стороны выглядит так же смешно и жалко? Герцогине уже лет сорок, а она охотится за молодым… Нет, когда Вета станет такой же старой, она…
Вета остановилась и огляделась, поняв, что в раздумьях своих вышла куда-то явно не туда. Лунный свет заливал тропинки, но фонтана, у которого стояла беседка, поблизости не наблюдалось. Ночь сделала знакомые аллеи парка неузнаваемыми. Куда же она забрела?
Вета тронула рукой ствол высокой сосны. Налетевший ветер качнул ветви, на девушку посыпались капли. Был дождь? Надо же, она и не заметила. Вета запрокинула голову. Какое высокое, черное небо! И звезды на нем – словно наклеенные на черный бархат. Вот так стоять бы и стоять… Она поежилась. Хорошо-то хорошо, а прохладно, зачем она не взяла с собой плащ? Начало мая – не июнь, ночи еще холодны.
Вета повернулась и пошла по дорожке, надеясь, что та куда-нибудь да выведет. Наверное, бал уже кончился, музыки не слышно, и вполне возможно, что принц уже ждет ее у беседки. Где же она находится?
Впереди мелькнули черные тени, и Вета поняла, что вышла к дворцовой ограде. Она опять огляделась. В стороне смутно белела чья-то фигура. Вета пошла туда, надеясь, что сможет спросить дорогу… вот смеху-то будет – фрейлина ночью в саду заблудилась! Но другого выхода нет, ей нужно поторапливаться.
Фигура стояла, не двигаясь, и, приблизившись, девушка поняла, что это статуя. Статуя «Купальщица»… и узнав ее, Вета мгновенно поняла, где находится. До беседки с фонтаном совсем близко, и будет еще ближе, если она пойдет не по тропинке, а срежет путь по траве, напрямик.
Мокрая после дождя трава хлестнула по ногам, но Вета не остановилась. Пройти, нагнувшись, под этими огромными елями – и она увидит заветную беседку. Наклонившись, девушка нырнула в густые заросли.
Когда впереди блеснул свет и послышался шелест воды, бьющей из фонтана, Вета перевела дыхание. Тесный корсет немилосердно впивался в ребра. Нужно отряхнуть платье… хороший же будет у нее вид! Вета подняла голову – и сквозь просвет в ветвях увидела на скамье в беседке высокий светлый силуэт. Он уже здесь!
Дрожащими ладонями Вета пригладила волосы, обтерла мокрое лицо. Вот будет умора – фрейлина, вылезающая из кустов. Нужно чуть-чуть попятиться, выйти из-под елей чуть в стороне и, в конце концов, прийти к беседке, как и полагается, по тропинке, чинно, не торопясь. Но, услышав мужской голос, не принадлежавший принцу, девушка поняла, что Патрик здесь не один, у входа в беседку стоит, облокотившись на перила, Ян Дейк.
- … и даже если и так, то мы ничего не докажем. Он объяснит все государственной необходимостью, а мы останемся в дураках, - закончил Ян.
- Все это очень странно, - проговорил после паузы Патрик, и голос его был усталым и озабоченным. – Завтра же утром я поговорю, наконец, с отцом.
- Принц, - задумчиво сказал Ян, - а что если мы ошибаемся? Что, если это просто подозрения, ни на чем не основанные? И мы и сами будем выглядеть дураками, и очерним в глазах Его Величества множество ни в чем не повинных людей.
- Это герцог-то не повинный? – усмехнулся Патрик. – Ну-ну… Впрочем, ладно, - он встал, потянулся и сделал несколько шагов от беседки к аллее. – Янек, не пора ли тебе уходить? Хотя что-то она не идет…
- Дама имеет право опоздать на свидание… - фыркнул Ян.
Патрик тоже засмеялся.
- Интересно, что Вете понадобилось от меня, да еще так таинственно?
- Боже мой, принц, да все ясно, как белый день. Если дама назначает свидание, да еще и таинственно, то держу пари – она хочет тебе объясниться.
- Да ну уж, - усомнился Патрик. – Вета не такая…
- Принц, - назидательно сказал Ян, - все женщины на свете одинаковы, поверьте мне…
- Тебе, известному ловеласу, - хмыкнул Патрик, - как не поверить! Однако мне будет очень жаль, если ты прав…
- Почему? – удивился Ян.
- Видишь ли… Вета – очень чистая и порядочная девушка. Счастлив будет тот, кому она откроет свое сердце, и дважды счастлив тот, кто станет ее мужем. Но…
- Вы не любите ее, принц, - закончил Ян.
- Да, увы. Я уважаю ее как человека, как друга, как… как умную женщину, но… понимаешь, акцент на слове «умную», а не на слове «женщину». Боюсь, что именно женщину я не увижу в ней никогда…
- Сомневаюсь, чтобы вообще кто-то увидел, - заявил Ян. – Она же страшная, как…
- Янек, ты неправ, - мягко сказал принц. – Она еще почти ребенок, и вполне может статься, что через год-два расцветет. Вспомни, какой страшненькой была Жанна Боваль…
- Н-ну… - неопределенно протянул Ян. – В Жанне, по крайней мере, темперамент есть. А тут – мышка. Да, нет, и ни тени собственной мысли…
- Это ты с ней на ученые темы не разговаривал, - усмехнулся Патрик. – Там она любого за пояс заткнет…
- А что ей еще остается? – заметил Ян. – С такой-то внешностью… Слушайте, принц, - он огляделся, - по-моему, она уже не придет. Вернемся в зал.
- Да, пожалуй, - Патрик тоже осмотрелся. – Идем. Мне сегодня нельзя надолго оставлять гостей одних.
Вета дождалась, когда стихли шаги, и выбралась из своего укрытия. Больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуть время назад, чтобы не слышать этого разговора и по-прежнему пребывать в счастливом неведении. Правда оказалась слишком горькой, чтобы она могла ее вынести. В горле стоял комок слез, не желавших проливаться, а щеки горели. Не слишком приятно узнать, что думают о тебе мужчины, а, госпожа умница? Боже мой, Боже, бежать отсюда, скорее бежать, спрятаться в доме отца. Вете казалось, что любой, встретившийся ей на пути, сейчас поймет, что она опозорена, что люди будут показывать на нее пальцем и кричать: «Вот она, отвергнутая и ославленная», и потому она выбирала самые темные закоулки парка. Задними тропинками пробралась к выходу из замка, забилась внутрь присланной отцом кареты и, наконец, заплакала.
Стуча колесами по ночным улицам, карета везла ее прочь, домой. Вета закрыла глаза, плотнее запахнула плащ. И уже не слышала доносящейся из раскрытых окон дворца музыки, не видела, как мелькали в ярко освещенных окнах тонкие тени…

*  *  *

Ночь в королевском дворце – не лучшее время для прогулок. Темные, почти не освещенные коридоры полны сквозняков, скрипов, звуков. Шепчутся занавеси, портьеры на высоких окнах, картины на стенах, пламя факелов. Осторожные звуки шагов множатся, множатся, эхо перепутывает их, делает неузнаваемыми. Неверный отсвет светильников бросает тени на лица, делая их то уродливыми, то невообразимо прекрасными; да и то – если лица эти видны из-под надвинутых капюшонов и масок. Обрывки фраз приглушены, ночь путает звуки…
- Скорее…
- Осторожнее…
- Вот одежда…
- Где то, что нам нужно?
- Помните – только после сигнала…
- Кто известит?
- Я…
- Только сразу…
- Стража у двери…
- Все в порядке…
- Спешите…
- Не забудьте оставить кинжал…
- Не дурнее вас…
- И помните – он должен вас узнать…
- С Богом…
- Да уж скорее с чертом…
- Тшшшш….
- Торопитесь…
Тени разбегаются по стенам, луна заглядывает в окна – и испуганно прячется. Звуки шагов, падения, сдавленный вскрик… И опять – тишина…

*  *  *

Его высочество наследный принц ужасно устал…
Закончился пир, завершилась, наконец, церемония, отгремели голоса и трубы герольдов во славу жениха и невесты, короля нынешнего и короля будущего, разошлись по своим комнатам или разъехались гости. Принцесса Эвелина, переволновавшись, едва смогла досидеть до конца пира и попросила принца проводить ее до отведенных ей покоев сразу после праздника.
Поздравления, лица, имена уже сливались в пестрый хоровод. Патрик пожимал руки, благодарил и улыбался, выслушивал похвалы и пожелания, но делал все это машинально. Притупились эмоции, путались мысли, из всех желаний осталось одно-единственное – добраться до своей опочивальни и лечь. Желательно одному, мелькнула ехидная насмешка. И только рука Эвелины в его руке удерживала его от того, чтобы провалиться в полное безразличие. Словно нарочно, по дороге ему попадалось столько желающих задержать, поговорить о чем-то, поздравить или спросить, что до своих покоев принц добрался кабы не часа через два после того, как проводил Эвелину.
В который раз подумалось, как нелегко отцу. Ему после праздника еще работать. Его Величество словно и не устал ничуть – смеялся, незаметно отдавал приказания, выслушивал реплики министров, рассыпал комплименты дамам – и все это легко и без напряжения. И только Патрик, наверное, видел мелкие капельки пота, выступающие на высоком лбу короля и мог расслышать усталые нотки в его голосе.
Заходя в спальню, Патрик отстраненно подумал, что сейчас вполне сошел бы за пьяного, хотя за весь вечер выпил всего лишь кубок вина. Ноги подкашивались, кружилась голова. Неужели его так умотал один-единственный вечер? Сколько раз бывало – оттанцевав до упаду, потом до утра хохотали где-нибудь в саду или, оседлав коней, неслись вскачь по сонным улицам, пугая редких прохожих. И пили – уж никак не один кубок. И сил хватало на все, и даже если вовсе не спать – утром казалось, что и не было ничего. С чего ж сегодня он так устал?
Впрочем, какая разница…  До утра еще есть время… упасть на кровать – и…
Душно. Патрик рванул оконную раму, распахнул створки. Ворвавшийся сквозняк переворошил бумаги, разбросал по столу. Патрик торопливо подхватил листы… придавить бы чем-то… кинжалом, что ли, - где-то здесь он лежал…  Принц пошарил по столу.
Что за черт? Куда он мог положить оружие – так, чтобы не найти потом? Оставил где-то и не заметил? Наваждение какое-то…
Патрик помотал головой. Да что ж такое, в самом деле, отчего ему так плохо сегодня?
Негромкий стук в дверь вывел его из ступора.
- Ваше высочество, - голос слуги тих и вкрадчив, - вас желает видеть Его Величество…
- Когда? – спросил Патрик, не открывая двери.
- Немедленно, ваше высочество…
Интересно, что отцу понадобилось среди ночи, да еще и так срочно? Уходя, принц предложил было отцу свою помощь, но король посмотрел на сына, засмеялся – и отпустил его до утра. Патрик пригладил волосы, застегнул ворот.
Шаги его эхом отзывались в пустом коридоре. У двери в отцовский кабинет, как обычно, стоял караул, но гвардейцы были ему незнакомы. Наверное, мимоходом подумал Патрик, новобранцы.
Принц постучал и, не дождавшись ответа, отворил высокую дубовую дверь.
- Ваше Величество, вы звали меня? – спросил он, входя.
Ответа не последовало.
В кабинете горела всего одна свеча. Король сидел у стола, навалившись грудью на край, опустив голову на скрещенные на столешнице руки; отодвинутые локтем книги съехали в угол. Видно, сон сморил все-таки, видно, события минувшего дня умотали и его…
- Отец… - позвал принц вполголоса.
Король не шевелился.
Патрик постоял немного. Подойти или выйти тихонько, пусть спит? В полумраке почти ничего нельзя было разглядеть. Он обвел глазами кабинет. И увидел вдруг, что валяются раскрытыми, отброшенные, несколько книг. И опрокинутый кубок поблескивает у ножки стула.  И… почему смятые бумаги зажаты в кулаке?
- Отец! – крикнул Патрик, бросаясь к столу. Схватил отца за плечи, попытался приподнять…
Сдавленный крик вырвался у него. Карл смотрел полуприкрытыми глазами куда-то вдаль, а парадный камзол его был липким и темным от крови. И, тускло поблескивая лезвием, полускрытый наброшенным плащом, торчал из груди короля  кинжал с узорчатой, изукрашенной рубинами рукоятью.
- Нет! – выдохнул принц, хватаясь за рукоять, не замечая даже, что пачкает кровью руки, рукава, весь  камзол. С силой выдернул кинжал из раны и едва успел подхватить отца, завалившегося набок.
За дверью застучали шаги, зазвенели голоса, высокие створки распахнулись. Ворвавшаяся в комнату толпа – слуги, придворные – вбежали в комнату. И остановились на пороге, попятились - от дикого, остановившегося взгляда на сумасшедшем, белом, как мел, лице принца.

Всю ночь Вета проплакала в своей постели и лишь к рассвету, к моменту возвращения из дворца графа, притворилась спящей. Ей не хотелось видеть никого; ей казалось, что все на свете знают, что случилось с ней в эту ночь. И уж тем более не хотелось видеть лицо отца в ту минуту, когда бы он узнал о том, что его дочь стала предметом насмешек во дворце. Он будет разгневан. Он… словом, Вета не хотела бы выслушивать все те слова, что отец мог бы сказать ей.
Карел Радич очень любил свою дочь. И именно поэтому считал, что должен приложить все усилия к тому, чтобы его дочь выросла человеком редкостных достоинств, а также красоты, ума и так далее. Такие родители обычно говорят «Моя дочь лучше всех», но у Радича это дополнялось словом «должна быть». Моя дочь должна быть лучше всех. Точка.
Волей-неволей Вете приходилось соответствовать. Она любила отца, но так же отчаянно его боялась. Проще было сказаться больной и провести лишний день в постели, чем признаваться в истинной причине своих слез. А распухшие глаза и красный нос можно объяснить тем, что выскочила на майский ветерок без плаща и заработала простуду.
Слегка удивило Вету, что отец в тот день даже не зашел к ней. Удовлетворился объяснениями прислуги, что барышня больна и почивают, и сразу же прошел к себе. Вне будь Вета так погружена в пучину своего горя, она, несомненно, заметила бы необычную молчаливость отца, и то, что он не зашел поцеловать ее на ночь, и то, что даже не заглянул, чтобы справиться о том, как она себя чувствует. Прячась в ворохе простыней от горя и отцовского гнева, радуясь тому, что никто не мешает спокойно рыдать, Вета и не подумала узнавать о причине такого к ней невнимания.
Все разъяснилось на следующий день утром.
Войдя в спальню госпожи, Агнесса, молоденькая служанка и тайная наперсница Веты, поставила на туалетный столик кувшин с водой и, закрыв лицо руками, громко заплакала.
- Что с тобой, Агнесса? – вяло проговорила из глубины кровати Вета. Мысль о том, что сейчас надо будет утешать девочку, в то время как ей самой требовалось утешение, вызывала тоску.
- Господин граф… - дрожащим голосом начала Агнесса… - я разбила чашку, а он…
- Что он? – Вета начала терять терпение.
- Он пригрозил, что уволит меня! – с отчаянием выпалила Агнесса.
- Он пошутил, - меланхолично ответила Вета. Господи, ей бы проблемы этой дурочки!
- Не пошутил! – еще громче заплакала Агнесса. – Господин граф сам не свой из-за того, что случилось во дворце, и потому придирается к нам…
- А что случилось во дворце? – рассеянно спросила Вета.
Слезы на глазах Агнессы мгновенно высохли. Еще больше, чем плотно покушать, она обожала рассказывать сплетни.
- Ах да, барышня, вы же не знаете! А мне рассказала кухарка Гирзов, она в дружбе с дворцовым поваром, а он слышал от слуг…
- Говори ты по делу! – рассердилась Вета, выныривая из своей сладкой обиды. – Что стряслось-то?
- Ну как же, ведь короля убили! – сказала Агнесса, явно наслаждаясь своей ролью.
Вета подпрыгнула на кровати.
- Как - убили?! – выпалила она. – Когда я уезжала из дворца, Его Величество был жив и здоров…
- Говорят, - Агнесса понизила голос, - что это принц... Вечером, после пира, он пришел к Его Величеству, и они вроде поссорились, и принц ударил короля кинжалом, и пытался скрыться, но его поймали прямо там же, на месте. И теперь принц – в Башне, а….
- Как – в Башне?! – Вета вскочила. – Но… о Господи!
Призыв к Господу не помешал ей схватить корсет и с лихорадочной быстротой начать его на себя натягивать. Но Агнесса остудила пыл своей госпожи:
- Господин граф приказал вас сегодня из дома не выпускать. В городе волнения… и матушка ваша тоже дома остались…
Не слушая причитаний служанки, Вета велела девочке зашнуровать корсет, едва дождалась, пока та наденет на нее платье, и кинулась по лестнице вниз. И натолкнулась на мать, которая подтвердила: да, Карел запретил им выходить из дома. Нет, он только что отбыл во дворец. Вернется вечером и  сам все расскажет.
До вечера Вета то металась по своей маленькой комнате, кусая пальцы и бросаясь к окну при малейшем шуме, то молилась вслух. Время утратило свой обычный ход и то летело огромными скачками, то тянулось необычайно медленно. Что же не идет отец? Что случилось… о, почему она была такой дурой и убежала в ту ночь, почему не осталась вместе с принцем? Патрик не мог, не мог этого сделать. Зачем ему, если он сам сказал недавно: «Дал бы Господь побольше здоровья моему батюшке… совершенно не тянет царствовать… станешь королем – уже не удрать на охоту в свое удовольствие». Правда, сказал он это в шутку, но…
Граф Радич вернулся домой поздно вечером, совершенно измученный. Во дворце все гудит, сказал он. Вчера вечером, когда закончился пир и гости либо разъехались, либо разошлись по своим комнатам, из покоев короля донесся крик. Когда придворные вбежали туда, они обнаружили принца, с кинжалом в руках и в окровавленном камзоле, склонившегося  над телом Его Величества. Слава Богу, рана не столь опасна, как могло бы быть, - очевидно, король сопротивлялся и лезвие не задело ни легкого, ни сердца. В комнате видны были следы борьбы. Карл приходил в сознание всего один раз и ненадолго, но успел рассказать, что вызвал его высочество к себе по неотложному делу, потом углубился в работу и не сразу заметил приход принца. Внезапно тот напал на него, и король, от неожиданности растерявшись, не успел оказать должного сопротивления. Сам Патрик утверждает, что он не делал этого, но, к счастью, Его Величество хорошо помнит все, что с ним произошло. Сейчас король все еще без сознания, хотя лекари говорят, что для жизни опасности нет, и возле его комнаты установлен строгий караул. Королева в слезах заперлась в своих покоях и не показывается. Граф подтвердил, что Патрик арестован и обвиняется в покушении на жизнь короля. Малышка Изабель в слезах бегает по дворцу и кричит, что это колдовство, и ее брат невиновен и не мог совершить столь чудовищное злодеяние.
- Во всем дворце, - сказал Карел, - кажется, остался единственный разумный человек – герцог Гайцберг.
- А… а принц? – дрожащим голосом спросила Вета. – Что с ним будет?
Граф пожал плечами.
- Пока неизвестно. Если докажут, что это действительно он, то… ну, Вета, тебе ли объяснять!
Вета похолодела.
- Кто же теперь занимается делами? – спросила Милена Радич. Она была прагматичной женщиной и думала о делах земных. – Король ранен, принц арестован… что же вы будете делать?
- Пока – Государственный совет, - пожал плечами граф. – Его возглавляет герцог …
- Этот сыч! – не выдержала Вета. – Ему дай волю – он закроет театры и наоткрывает тюрем, - повторила она слова Патрика.
- Вета, - нахмурился граф, - это совершенно не твое дело. Ты больна – ступай к себе. Лишнее волнение не пойдет тебе на пользу. И не переживай, скоро все разъяснится.
Грохнув дверью, Вета вбежала в свою комнату. Она швырнула на туалетный столик носовой платок, упала на кровать и залилась слезами.

*  *  *

- … таким образом, ваше высочество, у нас к вам только один вопрос. Зачем вы это сделали?
- О Господи, - с досадой сказал Патрик. – Сколько раз повторять вам – я не виновен!
- Ваше высочество, мы не спрашиваем вас о наличии вины. Вам был задан вопрос: зачем вы устроили покушение на особу короля?
- Я этого не делал.
- Вы понимаете вопрос, принц? Делали – не делали, речь не о том. Вопрос – зачем?
- Я этого не делал…
- Кому еще вы высказывали свои намерения?
- Какие именно?
- Намерения в покушении на жизнь короля.
- Не было у меня таких намерений…
- Кому?
- Никому.
- Иными словами, вы утверждаете, что спланировали все в одиночку?
- Я ничего не планировал.
- Хорошо, спрошу по-другому. Кто из вашего окружения был в курсе ваших планов?
- Никто не был, я…
- Значит, в одиночку.
- Да нет же! Вы ставите под сомнения честное слово принца?
- Кстати, насчет честности… Ваше высочество, взгляните на этот документ. Вы подтверждаете, что это ваш почерк?
- Да… кажется, мой. Что это?
- Ознакомьтесь…
Пауза, шелест страниц.
- Я не писал этого.
- Но почерк – ваш?
Пауза. Тихое:
- Очевидно, да…
- Таким образом, вы требовали у лорда Стейфа определенную сумму взамен на обещание хранить молчание. Следовательно, на Совете вы выступили с разоблачением лишь потому, что не сошлись с ним в цене?
- Это неправда…
- Вот, значит, какова цена вашей хваленой честности, принц?
- Это неправда.
- Вы признаете почерк?
- …
- Этот документ был предъявлен трем вашим сторонникам, и они узнали вашу руку.
- Кому именно?!
- Сейчас это не имеет значения. Итак, мы вправе сомневаться в вашей искренности, принц. Но вернемся к покушению…

Возвращаясь с допросов, он метался по комнате, пока, совсем не обессилев, не падал на кровать. Он то кружил по крошечному свободному пятачку, как зверь в клетке, то вцеплялся в прутья решетки, чтобы справиться с накатывавшими поочередно приступами отчаяния, равнодушия или надежды. Пытался молиться – слова не шли, с губ срывалось только отчаянное «Почему?!».
Его считают виновным, это совершенно очевидно. Им не нужно доказательств – все и так ясно. Они хотят узнать лишь – зачем он это сделал? Глупость какая… зачем ему убивать отца, если все и так ясно, если имя наследника – названо, и вопрос трона – лишь вопрос времени. Неужели они не понимают этого? Или он сам так глуп, и то, что очевидно для него, совсем не так ясно для всех остальных?
Что думает по этому поводу сам отец? Патрик умолял о свидании с королем уже вторую неделю, но – нельзя, Его Величество не встает с постели. Рана столь глубока? Тогда, в кабинете, он не успел ничего понять, он не успел даже осознать, почему на него кинулись, заламывая руки, не стал защищаться. До сих пор не укладывалось в голове – кинжал, торчащий из плеча отца, тяжелое тело в его руках, полуприкрытые, почти неживые глаза…
Его считают виновным, его застали на месте преступления. За покушение на особу королевской крови – смертная казнь, почти наверняка. Дай Бог, чтобы лишь ему одному, чтобы они не решили, что это – заговор, не стали хватать остальных. Если такое случится, первым наверняка пострадает Ян Дейк, кому ж еще мог его высочество поверять свои замыслы, как не самому близкому другу? Обойди его этой чашей, Боже…
Порой Патрик ловил себя на том, что хочется жить – по-звериному остро, до желания грызть решетку и выть в голос. Порой становилось все равно. Иногда накатывало жгучее желание умереть прямо сейчас – до суда, успеть до обвинения; таким страшным казался весь этот маскарад. Но нет, нельзя, нельзя, он должен жить – может быть, удастся оправдаться. Обвинение слишком немыслимое, чтобы покорно и молча принять его.
А иногда эмоции отступали, и голова начинала работать ясно и холодно. Думай, принц, думай. Кто мог напасть на короля? Кому и зачем это нужно?
Все зависит от того, что решит король.
Если бы увидеться с отцом… О, если увидеть его, хотя бы удостовериться, что он жив, поправляется, с ним все будет хорошо. На настойчивые вопросы принца о здоровье короля ответом обычно бывало уклончивое: «Его Величество поправляется….» Насколько серьезна рана? Каждую ночь Патрик шептал молитвы во здравие ныне царствующего монарха, уже почти не веря тому, что говорит.
С ним обращались холодно, но вежливо. Принц не знал, так ли обходятся со всеми арестованными; правда, Башня – узилище для благородных, вполне возможно, что манеры здешних стражей чуточку получше. Комната его была сухой и чистой, еда – с королевской кухни, но в том ли дело? На вопросы о том, что творится снаружи, естественно, не отвечали. Лишь однажды пожилой конвоир успел шепнуть, что с ним не раз добивались свидания. Значит, друзья верят ему и что-то пытаются сделать. А может быть, это Изабель? Или королева? Свидания запрещены, и нет никаких сношений с внешним миром.
Один допрос был особенно мучительным. Со дня ареста Патрик держался холодно и спокойно, отвечал на вопросы вежливо и по возможности логично и четко. В глазах конвойных, лорда Марча, ведущего допросы, и офицера, присутствовавшего почти на каждом, мелькало уважение, и вопросы задавались в том же сухом, вежливом  тоне.
Но в этот раз принц почувствовал, что вот-вот сорвется. В комнате было невыносимо душно, а скрип сапог офицера давил на уши, вызывая чувство дурноты. Вопросы повторялись и казались липкими и грязными, как старая тряпка. Ему протянули опросные листы, исписанные неразборчивым почерком.
- Ознакомьтесь, ваше высочество. Это показания одного из ваших сторонников, и они ясно говорят о том, что…
Принц впился глазами в листы. Замелькали слова, но он не смог разобрать их смысла – что-то случилось с глазами, буквы двоились, расплывались. Внизу – ударило в висок – крупные, четкие буквы подписи: «Виконт Ян Дейк» - и дата. Ян тоже арестован?
Стены, решетка на окне, лица вокруг – все слилось в стремительно несущуюся карусель, листы выпали из ослабевших пальцев. Патрик попытался вскочить и закричать, что это неправда, но из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный хрип. Медленно, медленно он осел на пол, потеряв сознание.
Очнувшись, в первый момент принц не понял, где находится. Тихо, темно вокруг, и только сдавленные всхлипы слышатся совсем рядом. Патрик пошевелился. Тупо гудела голова и тяжело было дышать, руки и ноги не слушались, словно ватные.
- Кто здесь? – позвал принц, пытаясь открыть глаза.
И почувствовал, как лица его коснулось чье-то горячее дыхание.
- Мальчик мой…
- Мама, - позвал он, подымаясь на локте и чувствуя, как бухает сердце. – Это ты?
Это и в самом деле была она, королева. Она стояла на коленях у его постели, и по щекам ее ползли слезы.
- Мальчик мой… сынок…
- Мама… - он уткнулся лицом в ее ладони, стараясь сдержать подступившие к горлу рыдания. И услышал:
- Как же ты мог, сыночек… как же ты мог?
Патрик отстранился.
- Мог – что?- прошептал он. -  Мама…
- Сделать… это…  - прошептала королева, с горечью глядя на него. - Ведь это твой отец…
Несколько секунд принц потрясенно смотрел на нее, а потом высвободился и кое-как сел.
- Ты  поверила?!
Королева не отвела взгляда.
- Да, - горько сказала она. – Потому что…
- Потому что – что? – тихо спросил сын.
- Потому что… кто еще, кроме тебя, мог там быть?
- Мама, - закричал Патрик, - что ты говоришь, опомнись! Я не делал этого! Неужели ты думаешь, что я способен убить отца?! Короля, которому приносил присягу? Мама, что с тобой?
- Нет, что с тобой, Патрик? – Вирджиния встала с колен и – прямая и тонкая – смотрела на него. – Ты захотел власти? Да, я понимаю. Отец еще крепок и молод, и ты боялся не дожить до… ты решил ему помочь, так? Чего тебе не хватало, сын? Денег? У тебя их было вдоволь. Власти? Возможностей? Чего ты добивался этим поступком?
- Мама, - тихо и яростно сказал Патрик. – Я этого не делал! Ты мне не веришь?
Наступила секундная пауза, а потом королева покачала головой, не отводя взгляда:
- Не верю. Я не верю теперь никому. Только своим глазам и словам лекарей. А они сказали…
- А они не сказали тебе, - перебил Патрик, - что мой кинжал могли украсть у меня?
- А слова отца? – воскликнула королева. – Его Величество прямо утверждает, что там – был – ты! Не мог же он врать, он полностью описал, как ты вошел к нему, как замахнулся, как….
- Да не было меня там! – взвыл Патрик. – Ну как, как мне доказать, что это не я?
- А это? Это – что?
Она протянула ему листок бумаги. Не касаясь, Патрик взглянул. Его почерком на шероховатом листе были написаны состав и действие нескольких самых опасных ядов. Королева перевернула лист – план отцовской спальни.
- Кому ты собирался передать это? – спросила она.
- Это не мое, - Патрик почувствовал, как у него сел голос. – Это не мое.
- Но почерк – твой?
- Почерк… мама, что это?! Откуда у тебя это?!
- Это я у тебя должна спросить…  - она отвернулась.
Патрик уронил руки и сидел молча.
Вирджиния схватилась за голову.
- Как я могла подумать, что мой сын вырастет… что это будет чудовище, способное на отцеубийство!
- Мама, - закричал принц, - я не виновен! Клянусь тебе!
- Нет, Патрик, - темные локоны качнулись в знаке отрицания. – Теперь я не верю тебе. Я не верю никому.
Неверным шагом, высоко подняв голову, чтобы сдержать рыдания, королева торопливо вышла из камеры.
Патрик несколько секунд смотрел ей вслед. Когда на двери лязгнул замок, он упал на кровать и с силой замолотил по стене кулаками. А потом завыл, как раненый зверь, - тяжело и страшно.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #9 - 03.04.2009 :: 14:11:43
 
*  *  *

Время остановилось, свернувшись в тугой клубок. Принц уже не пытался доказывать себе, что ему все равно. Мать поверила… мать отреклась. Конечно, трудно не признать виновность сына, если все вокруг, даже муж, доказывают, что именно он мог нанести отцу почти смертельный удар. Но оставалась надежда. Надежда на то, что король, отец все-таки поверит ему.
Когда заскрипела дверь и на пороге замаячили фигуры конвойных, Патрик подумал, что это – очередной допрос. Удивился лишь – отчего так поздно? Обычно работа следствия начиналась с утра и заканчивалась к вечеру. Но уже и небо сквозь решетку окна стало темным, и ужин давно принесли, и бухающие шаги за дверью ясно показывали, что прошла смена караула, а после нее арестованных больше не трогали – до утра.
- Поднимайтесь, ваше высочество…
- Куда? – спросил Патрик, вставая.
- Там все узнаете…
Ему связали руки за спиной – без излишней жестокости, но крепко – и прикосновения чужих грубых ладоней были так отвратительны, что принц дернулся и попытался высвободиться.
- Не волнуйтесь, - услышал он. – Это необходимая мера предосторожности, простите. Приказ…
На плечи накинули плащ, глубоко надвинули капюшон. Вверх, вверх по лестницам – почти ничего не видно, Патрик спотыкался, пытаясь хоть что-то разглядеть из-под края капюшона, и его подхватывали под локти, не давая упасть. Потом в лицо ударил холодный ветер, и принц с жадностью вдохнул свежий, такой свежий воздух, закашлялся. Куда его ведут?
Патрик запрокинул голову – капюшон сполз, по глазам ударило темное, вечернее небо,  качнулся маленький, круглый тюремный двор, вымощенный булыжником, ослепил свет факелов. Мгновенно конвоиры вновь натянули ткань на лицо. И словно впервые с такой силой резануло острое ощущение несвободы, подчиненности чужой равнодушной силе; он, независимый, привыкший приказывать, а не подчиняться, теперь вынужден терпеть и окрики, и эти грубые, властные прикосновения.
Тюремная карета была тряской и неудобной. Колеса стучали по мостовой, и в такт этому стуку колотилось сердце.
Выросший во дворце, принц и с закрытыми глазами мог бы узнать, каким коридором они идут. Угадывая повороты и ступеньки, ухватывая обрывки того, что мог еще видеть, Патрик понял, что его ведут к покоям короля. И он ускорил шаг. Сейчас он увидит отца!
- Спокойно, ваше высочество, - твердые пальцы взяли его за плечи, отрезвляя.
Как пустынны коридоры… Кажется, словно эта часть дворца совершенно обезлюдела, и так гулко гудит под потолком эхо шагов. Караул у двери отцовской спальни, четкие, бесстрастные движения солдат, скрип высокой двери. Его втолкнули внутрь и сорвали плащ. Патрик мотнул головой и огляделся.
Вот он, вот он – большая фигура на огромной кровати под балдахином, укрыт по пояс, плечо перевязано. Лицо Карла бледностью соперничало с белизной подушки, но глаза смотрели сурово и непримиримо.
- Развяжите его, - негромко приказал король.
Ловкие пальцы пробежали по запястьям, снимая веревки. Морщась от брезгливого ощущения влажных, липких прикосновений, растирая руки, принц шагнул к постели отца.
В комнате было очень тихо, перешептывания и стук сапог стражи словно отодвинулись на край сознания. Так же жестко, но тихо король позвал:
- Подойди ближе… сядь…
Патрик осторожно присел на край кровати. Рядом мелькал лекарь, чуть поодаль неотступно маячили двое солдат.
Король слабо мотнул головой, что означало: отойдите все. Лекарь и солдаты осторожно отодвинулись к двери.
- Зачем ты так? – спросил король. – Чего тебе не хватало, Патрик? Только не лги… Зачем, зачем тебе это было надо?
- Отец…
- Молчи. Ты ведь знал, что еще год или два… я же впрямую тебе говорил: мне недолго осталось. Что, потерпеть не мог, подождать?
- Отец!
- Молчи. От кого-кого, но от тебя… Видит Бог, не ожидал. Я же верил тебе, мальчик, я тебя любил… Зачем ты это сделал?
Патрик с отчаянием сжал его пальцы, но король выдернул руку.
- Не прикасайся ко мне…
- Я не делал этого, отец. Сколько еще раз нужно повторить, чтобы вы мне поверили?
Король усмехнулся.
- Как я могу тебе поверить, если… если ты сделал то, что сделал. Патрик, если тебе так уж не терпелось, ты бы мог вызвать меня на поединок; старый обычай – наследный принц может бросить королю вызов, если обвиняет его в преступлении против короны. Ты же лучший фехтовальщик страны, ты бы меня сделал, почти наверняка сделал бы… Побоялся публично? Решил – так, исподтишка, больше шансов будет, да? Что ж, ты неплохо рассчитал. Я ведь даже не сопротивлялся сначала, потому что… от тебя – не ждал. Ты так убеждал меня, что поступать надо по совести… а сам…
У Карла явно не хватало сил, он говорил все более тяжело и устало.
- Спасибо еще, что травить не стал…
- Отец, выслушайте, - с отчаянием выговорил Патрик. – Клянусь вам жизнью своей… всем, чем хотите, - это неправда!
- Ты хочешь сказать, что я обознался? – насмешливо спросил король. – Да я тебя в любом обличье узнал бы, я же тебя в пеленках на руках держал, я знаю, как ты двигаешься, как ты дышишь… ты спрятал лицо под маской, но волосы… перестань врать, наконец. Боже, ты лгал мне всю жизнь, убеждал меня в своей честности, а я, как последний дурак, тебе верил. Наверное, так мне и нужно, наверное, я плохой король, если даже в собственном сыне я не смог разглядеть - змею…  Молчи, не возражай. И знай - у тебя не получится ничего. Я выживу – тебе назло. А ты – ты будешь мертв. И дружки твои… у вас ничего не вышло, знай это.
- Отец, - прошептал Патрик. – Вы вправе сделать со мной все, что угодно. Но знайте, что вы осудите невиновного.
- Пошел вон, - выговорил король с отвращением и отвернулся.
Принц встал – ломко, медленно. Солдаты мгновенно придвинулись вплотную, схватили его за локти, но Патрик, не обращая на них внимания, опустился на одно колено перед постелью короля.
- Я люблю вас, отец, - прошептал он, касаясь губами бессильной руки Карла. Показалось или и вправду пальцы короля попытались коснуться его щеки?
Тяжело, устало поднялся и, с силой дернувшись, освободив руки, медленно пошел прочь. Лекарь услужливо распахнул перед ним двери.

*  *  *

Целую неделю Вета жила надеждой. Надеждой на то, что все случившееся – недоразумение, ошибка, и все разъяснится. Принцесса, осунувшаяся и похудевшая, почти не отпускала ее от себя. Едва ли не криками выпроваживая прочь остальных фрейлин, с Ветой Изабель не расставалась.
Ловили каждое слово, каждый взгляд старших – тех, кто хоть что-то мог сказать и объяснить. Королева заперлась в своих покоях и не показывалась. К королю никого не пускали; он был в сознании, но лекари запретили ему волноваться. Впрочем, говорили, рана оказалась неопасной, и Его Величество быстро поправлялся. Изабель пыталась пробиться к отцу, но ее вежливо и решительно завернули от порога.
Вести расследование было поручено лорду Марчу. Принцесса пыталась добиться ответа и от него, но получила в ответ лишь усталый взмах рукой и горькую усмешку. Оставалось лишь ждать. Ждать – и надеяться.
Целыми днями Изабель и Вета сидели в саду у фонтана, строя самые разные предположения. Когда висящее над головами зловещее ожидание становилось непереносимым, принцесса начинала плакать – и Вете хотелось кричать в голос, а не успокаивать ее. Сестра могла хотя бы плакать – ее слезы были понятны. Но если бы вдруг обнаружили безутешно плачущей фрейлину, это вызвало бы много удивленных расспросов.
Впрочем, идя по коридорам дворца с каким-либо поручением Изабель, Вета не раз и не два слышала приглушенные всхлипывания из-за штор. Видимо, не одна она была озабочена судьбой молодого принца.
Ее высочество иностранная невеста Эвелина уехала через три дня. По-прежнему гордая и надменная, высоко подняв черноволосую голову, она прошествовала по ступеням дворца к карете и, ни на кого не глядя, захлопнула за собой дверцу. Невеста обвиняемого в преступлении; хорошо, что не успела стать женой. Жалела ли Эвелина о себе или о своем неудачливом женихе – неизвестно; однако, очевидно было, что помолвка будет расторгнута. Принцессе ни к чему пятно на репутации.
Потом начались аресты.
Спустя неделю Вета поняла, что ожидание ни к чему не приведет. Опустошила шкатулку с украшениями, выгребла из ящиков все мало-мальски ценные безделушки. Набралось немного, но больше все равно не было… Три дня Вета со слезами выпрашивала у принцессы отпуск. Изабель, сначала решительно воспротивившаяся, в конце концов уступила мольбам фрейлины.
Несколько дней Вета, одевшись как можно скромнее, закутавшись в темный плащ, дежурила у ворот королевской тюрьмы. Гвардейцы вежливо выпроваживали девушку. Нет, свидания с заключенными запрещены. Нет, указ короля. Простите, сударыня, но вам тут нечего делать... идите, идите с Богом. А потом смотрели осуждающе – что за девицы нынче! Ломятся прямо в тюрьму, как на свидание! Где былая девичья скромность?
На шестой день, а вернее, глубокий вечер старый гвардеец, только заступивший в караул, выглянул из боковой двери и поманил ее за собой. Пригоршня золотых монет перешла из маленькой руки Веты в узловатую, мозолистую ладонь; гвардеец велел ей накинуть капюшон и повел за собой гулкими переходами.
Лестница показалась ей бесконечной – ступеньки, ступеньки; закружилась голова. Они поднялись, кажется, на самый верх Башни. В коридоре было почти темно; факелы, укрепленные на стенах, давали лишь видимость света. Каблуки гулко стучали по каменному полу. И тихо было, тихо, как в могиле. Не приведи Бог попасть в это страшное место, а впрочем, сейчас это неважно. Сердце девушки испуганно колотилось. Сейчас… вот сейчас…
- У вас минут двадцать, сударыня, не больше, - тихо сказал конвойный, останавливаясь у одной из дверей и нервно оглянулся. – Я покараулю…
Против ожидания, Патрик не лежал на постели, отвернувшись к стене, как ожидала его увидеть Вета, а стоял у зарешеченного окна. На скрип открываемой двери он обернулся, и глаза его расширились от удивления.
- Ваше высочество, - прошептала Вета, опускаясь в реверансе. Все заготовленные слова мгновенно вылетели у нее из головы.
Она боялась увидеть принца измученным, скованным и едва ли не чуть живым после пыток. Но Патрик выглядел совершенно спокойным, таким же, как и всегда. Правда, лицо его сильно осунулось, но это, возможно, лишь казалось из-за негустой золотистой щетины, проступившей на щеках. Волосы растрепаны, под глазами - тени, но на руках нет кандалов, а комната – вполне просторная и удобная, и никакой тебе соломы – приличная постель, на столе – бумага и чернила.
- Вета Радич? – опешив, проговорил принц. – Что вы здесь делаете?
- Я… - Вета никак не могла собраться с духом и выпалила первое, что пришло в голову: - Хотите есть, ваше высочество?
Дрожащими руками она принялась выкладывать на массивный дубовый стол съестное из захваченной из дому корзинки. Патрик перевел взгляд на стол и расхохотался:
- Вета, вы прелесть! Кто еще, кроме вас, догадался, не кудахтать и не спрашивать меня, что случилось, а сразу приступить к делу? Спасибо, дорогая…
- Но, ваше высочество, - пролепетала Вета, - я действительно собиралась…
- … спросить, что случилось? – перебил ее Патрик. – Вета, давайте не будем портить друг другу настроение. Или нет… будем, но чуть позже. Я приглашаю вас на ужин, - он указал на стол. – У меня давно не было приятной компании. Доставьте мне это удовольствие! У лакея, прислуживающего мне здесь, физиономия и манеры стражника, а не слуги.
- У меня меньше получаса, - пробормотала Вета. – И я…
- Получаса? Ну, вот и отлично. Мы успеем поесть. Сказать по совести, я изрядно проголодался и очень вам благодарен.
С этими словами Патрик решительно уселся за стол и потянул девушку за руку, заставляя сесть рядом. Отломив кусок жареной курицы, он протянул его Вете, а сам надкусил большое яблоко.
Вета почувствовала, что еще немного – и она просто расплачется. Ком застрял у нее в горле.
- Вета… - Патрик отложил яблоко и внимательно посмотрел на нее. – Не нужно плакать, прошу вас.
Сглотнув стоящий в горле ком, Вета решительно сказала:
- Патрик… ваше высочество… я хочу сказать, что ни на минуту не поверила в… в то, что о вас говорят. И… и никто не поверил.
- Никто? – тихо переспросил Патрик, по-прежнему глядя на нее.
- Ну… по крайней мере, многие. Не верит Ян, не верит Анна Лувье, не верят… ваша сестра не верит.
- Но верят мои отец и мать, - так же тихо проговорил Патрик. – Верит Гайцберг, верит ваш отец…
- Но это еще не все! – воскликнула Вета с жаром. – Ваше высочество… - она смешалась и умолкла. Но тут же снова подняла взгляд: - Чем я могу помочь вам, Патрик?
Принц встал и отошел к окну. И надолго замолчал.
- Не знаю, Вета, - ответил он, наконец. – Меня обвиняют в покушении на жизнь короля. Факты свидетельствуют против меня. Меня видели входящим в спальню отца. Кинжал, которым нанесена рана, принадлежит мне. На моем костюме – кровь Его Величества. Отец, придя в сознание, рассказал, что человек, напавший на него, был принц, то есть я, - он запутался, махнул рукой. – Словом, это был я, но… но это не я, понимаете? Я не делал, не мог сделать этого! – выкрикнул он. – А как доказать – не знаю…
- Но вы ведь могли просто зайти к Его Величеству и обнаружить его уже раненым…
- Так и было, - хмуро проговорил Патрик. – Вы думаете, я не пытался доказать это на первом же допросе? Впрочем, - помрачнел он, - отец все еще не встает с постели, и расследование от его лица ведет лорд Марч. Вы знаете, он честен и… он хорошо ко мне относится. Но… отец в гневе, и, кажется, все эти допросы – только формальность, все уверены в моей вине. У меня нет свидетелей, нет доказательств, нет… да ничего нет! - он умолк.
- Ваше высочество… многие из лордов верят вам. Они пытаются убедить короля…
- Но Его Величество никого не хочет слушать, - хмуро закончил Патрик. – Я знаю, Вета.
- И еще…, - прошептала Вета. – Обвиняют ведь не только вас, Патрик. Арестованы еще несколько человек.
- Кто? – тихо спросил Патрик. Лицо его затвердело.
- Ян Дейк – его забрали почти сразу. Жанна Боваль, Артур ван Херек, Марк де Волль, Кристиан Крайк… - перечисляла она, холодея.
- Значит, они все-таки решили, что это заговор! – Патрик грохнул кулаком по решетке окна. – Проклятье!
- Чем я могу помочь вам, ваше высочество? – снова спросила Вета, но Патрик покачал головой:
- Не знаю, Вета, не знаю…
Дверь снова заскрипела. Конвойный, проводивший Вету в камеру, негромко пробасил:
- Вам пора, сударыня... – и кашлянул: - Впрочем, если у вас осталась пара золотых, вы можете поговорить еще немного.
Патрик шагнул к Вете, взял ее за руки.
- Спасибо вам... Все будет хорошо, вот увидите. Отец поймет, что это недоразумение. И прошу вас, не нужно больше рисковать из-за меня. Я… я справлюсь сам.
Он наклонился к маленькой Вете, чтобы поцеловать ее в щеку, но как-то так получилось, что девушка повернула голову – и его губы коснулись ее губ. Мгновенно Вета вскинула руки, обвила шею принца, Патрик обхватил ее плечи… несколько ударов сердца – Вета кружилась, улетала в счастливую тьму без дна и без горя.
А потом Патрик опомнился – и резко разорвал объятие.
- Вета, простите… Простите, ради Бога…
Не отвечая, девушка резко развернулась – и выскочила прочь из камеры.
Задыхаясь, бежала Вета вниз по ступенькам. Часть ее души разрывалась от стыда – она бросилась на шею юноше, который… который не оттолкнул ее лишь потому, что был ошеломлен. Так кто же она такая?
А вторая часть сжалась до размеров горящих от счастья губ. Губ, которые впервые в жизни узнали поцелуй любимого мужчины.

Она так и проплакала всю ночь. Отец, слава Богу, еще не вернулся, когда Вета, крадучись, прошла задней калиткой и побежала, оскальзываясь на мокрой дорожке, к черному крыльцу. Огонь в комнате матери уже не горел, и Вета без помех проскользнула в свою комнату, позволила Агнессе снять с нее совершенно мокрое платье, обсушить и уложить в постель. Отказалась от кружки горячего молока – лоб ее пылал, хотя пальцы были ледяными. Ими Вета то и дело касалась губ – того краешка, которого коснулся принц. Ей казалось, что огромное горячее пятно, оставшееся от того нечаянного поцелуя, растет, ширится и скоро станет видно всем. Сначала Вета все трогала и трогала это пятно. А потом повернулась, уткнулась в подушку и заплакала. От того, как все хорошо начиналось и как же отвратительно закончилось.
Она ему не нужна. А если и будет когда-нибудь нужна, то только как друг, как человек, с которым можно поговорить о книгах и о музыке, посмеяться и чуть-чуть пококетничать – не больше. Не нужна. Хоть кричи, хоть об стену бейся.
Вета вскочила, подошла к окну, всхлипывая, вытерла мокрый нос. Дура. Его будущее висит на волоске, его могут казнить, а ты слезы льешь из-за глупых фантазий. Если его завтра не станет – вот когда плакать придется, а не сейчас... Самой-то не стыдно?
Она ему не нужна. И сегодня принц ясно дал ей понять это…
Вета задремала лишь на рассвете, когда небо начало светлеть, наливаясь синевой, а за окнами вдруг прогрохотали по мостовой колеса – очень громкие в этот предутренний час.
Снизу застучали шаги, зазвучали громкие голоса – чужие, холодные, а сквозь них пробивались испуганные возгласы слуг. А потом донесся вскрик матери – такой отчаянный, что Вета разом проснулась, вскочила, натягивая платье, – скорее, маме нужна ее помощь. Но шаги уже гремели на лестнице, и когда в дверь комнаты постучали, а затем отворили с громким «Извините, мадемуазель, приказ», она уже все поняла. И обернулась навстречу входящим людям в мундирах, машинально надевая на лицо, словно маску, ту насмешливо-спокойную улыбку, которую недавно видела на лице Патрика.

Продолжение следует.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #10 - 14.06.2009 :: 10:15:25
 
*  *  *

-      … и в ваших бумагах, принц, найдены долговые расписки на крупные суммы. Взгляните – вот, вот и вот. Вы признаете это?
-      Нет…
-      Расписки подтверждены вашей подписью и личной печатью. Кредиторами, как вы видите, выступают не  только подданные Его Величества, но и… так сказать, подданные других величеств. Например, некто Крэбек Бойл, не являющийся гражданином Империи. Вы можете назвать нам статус и подданство всех лиц, указанных в этих документах?
-      Я не одалживал такие суммы… да это смешно, по меньшей мере!
-      Боюсь, что не смешно, а грустно, ваше высочество. Вы играли в карты?
-      Нет, и отец прекрасно это знает.
-      Тогда на что вам потребовались столь значительные суммы? Кому вы передавали их или на что тратили?
-      Это неправда…

*  *  *

Камера ее была маленькой, но довольно сухой и чистой. Вета подсознательно ждала ужасов – кандалы, куча соломы в углу, пытки и огонь, голод и сырость. Все оказалось до жути обыденно. Деревянный топчан в углу, стол у зарешеченного окна, деревянный же табурет, на топчане – тюфяк, набитый соломой, подушка и одеяло. Еда однообразная и скудная, но из дома ей почти сразу же стали присылать передачи. На столе – бумага, перо и чернила. Предполагалось, что раскаявшиеся узники будут писать многостраничные признания, дабы смягчить свою участь.
Вете признаваться было не в чем.
На первом же допросе – не ночью, как она думала, а днем, в совсем обычной комнате – только окно забрано решеткой, и стол совсем обыкновенный, и никакой дыбы в углу и палача – пожилой толстый чиновник – он даже имя свое назвал, господин Жан Леон -  грустно спросил после необходимых формальностей:
- Ну что, девица, признаваться сразу будешь или вопросы задавать?
- В чем признаваться? – искренне удивилась Вета. И добавила, глядя ему в глаза: - А почему на «ты»? Я не осужденная и не простолюдинка.
Чиновник вздохнул, последней же ее фразы словно не заметил.
- Знаю, знаю, все так сначала. Не виноваты, ни сном ни духом, чтим короля и церковь и все такое. Так?
- Так, - не очень уверенно ответила Вета.
- А если так, то должна помочь следствию, коли невиновна. Расскажи-ка, Иветта Радич, какие вел с тобой его высочество разговоры?
Вета подумала, пожала плечами.
- Ну… всякие.
- Какие?
- Например, мы спорили, какие танцы лучше – мне нравятся вальсы и менуэты, а его высочеству – польки. Еще говорили про то, что дворцовый телескоп надо бы заменить – стар стал, половины деталей не хватает. А еще – про романы мадам Тювьер, у нее из последних любопытный был «Жара для…»
- Хватит! – перебил ее чиновник. И посмотрел на нее с сожалением: - Ты дура или прикидываешься?
- Уважаемый господин Жан Леон, - сказала Вета, вставая. – Мы с вами пока еще не родственники и вряд ли ими станем. Прошу вас обращаться ко мне на вы, так, как этого требует мой титул и ваше положение. Иначе…
-Ясно, - опять перебил ее чиновник. – Сядьте. Продолжим, девица Радич. Так какие разговоры…
- Не было никаких разговоров! – крикнула Вета. – не было! Ясно вам? Патрик ни в чем не виноват!
- Кто не виноват? – прищурившись, посмотрел на нее Клод.
Вета опомнилась. Мало ли как могут они называть его высочество в узком кругу друзей. Этикет, правила приличия, вежливость.
- Наследный принц, - буркнула она угрюмо.
- А кто вам сказал, что он в чем-то виноват? – удивился чиновник. – Мы с вами пока про его вину не говорили…
Вета поняла, что ее ловят на слове.
- Об этом, - с сожалением проговорила она, - болтает уже несколько недель весь город. А также о том, что идут аресты, а еще – что нас обвиняют в цареубийстве. Не ловите меня на слове, не получится. Говорю в последний раз – это бред все, бред, понятно?!
И она вдруг заплакала.
Ее отпустили в камеру, но на другой день вызвали снова, и все повторилось.
В сущности, они толкли воду в ступе. Доказательств не было, но почему-то никого не выпускали; подсовывали под нос листы со знакомыми подписями. От листов пахло страхом.
Каждую ночь Вета съеживалась в постели и не могла уснуть до рассвета. Ей чудились шаги за дверью, скрип замка, за которым ждала ее раскаленная жаровня, дыба и железные клещи. Она прислушивалась к звукам за стеной, страшась услышать чей-нибудь крик. И только на рассвете ее сбивал с ног тяжелый недосып.
Зарубки на стене над кроватью отмечали дни, потом недели. Ее не вызывали и не выпускали, ей перестали приносить передачи из дому, и Вета не знала, что случилось с родителями. Порой девушке казалось, что она обречена всю жизнь провести в этих стенах, и тогда она металась по маленькой комнате, как зверь в клетке.
Про нее забыли…

*  *  *


-      Вы слышали, господа? Говорят, лорд Нейл выведен из Государственного Совета…
-      Да что вы? Право же, не знал. Когда?
-      Вчера… я узнал только вечером…
-      В связи с чем же?
-      Говорят… - шепот, осторожные оглядки, - что лорд Нейл причастен к делу принца. Якобы через него его высочество держал тайную связь с королем Йореком…
-      При чем тут король Йорек? Дело о покушении на короля или о сношении с иностранными правителями?
-      А там, похоже, все вместе. За одну ниточку потянули – другие размотались. Ответит теперь принц за все…
-      А я-то считал его высочество честным человеком, - горечь в голосе, неприкрытое сожаление. – Как досадно…
-      Глаза отводил, не иначе. Да как ловко отводил, как умело прикидывался… Я давно говорил, что его высочество – не тот человек, который сумеет управлять страной…
-      Тише, господа, тише…
-      Говорят, король настаивает на смертной казни.
-      Что же будет с троном?
-      Есть еще малолетний Август…
-      Этот седьмая вода на киселе родственник?
-      Седьмая там вода или шестая, а род все равно Дювалей. Хоть и боковая ветвь…
-      Какая там боковая ветвь! Доподлинно известно, что герцогиня Игрейна, жена Его Величества Карла Первого, дочь родила не от мужа, а… 
-      Вы им свечку держали? – ехидно.
-      Нет, но об этом все говорят…
-      Как бы ни было, у Августа и у наших наследных высочеств общий прадед.
-      Прадед… А где доказательство чистоты крови Дювалей? Родинка на спине есть у мальчишки?
-      По совести сказать, не знаю… не видел…
-      Вот то-то и оно…
-      И тем не менее, в исключительных обстоятельствах…
-      Даже если и так – мальчик еще мал.
-      Дай Боже здоровья Его Величеству!
-      Совершенно верно, я хотел сказать именно это. Но если вдруг… - боязливый шепот… - то кто-то же должен стать регентом?
-      Тише, господа, тише…

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #11 - 14.06.2009 :: 10:15:58
 
*  *  *

- … О чем вы, ваше высочество, беседовали с герцогиней Анной фон Тьерри второго мая сего года?
- Право же, затрудняюсь ответить… не помню толком. А какое это имеет значение?
- Взгляните сюда, ваше высочество. Вы узнаете почерк?
- Что это?
- Это мы вас хотим спросить, что это. В ваших бумагах найдено вот это неоконченное письмо, в котором вы предлагаете уступить Элалии северо-восточную провинцию Сьерра в обмен на… что вы хотели взамен, принц?
- Я не писал этого…
- Тем не менее, почерк ваш? Да и сама герцогиня фон Тьерри факта беседы с вами не отрицает.
- Ну и что? Сама по себе беседа еще ни о чем не говорит…
- Сама по себе беседа – да. Но вот содержание... Подтверждаете ли вы, ваше высочество, что вы склоняли правителей Элалии к сотрудничеству? Что вы обещали королю Йореку в обмен на Сьерра?
- О Господи… Да не обещал я ничего! Не было этого! Вопросами внешней политики занимается лорд Гвирен, и вы знаете это. А сотрудничество с Элалией предполагает, прежде всего, обмен мастерами нескольких ремесленных Гильдий, а не… при чем тут вообще территориальные вопросы?
- Вы прекрасно знаете, ваше высочество, что провинция Сьерра – предмет спора Его Величества с королем Йореком уже много лет. Как вы планировали решить эту проблему?
- Еще раз повторяю, вопросами внешней политики я не занимаюсь. Но если вам интересно мое мнение, господа, то вы могли услышать его на Совете. Я настаивал и буду продолжать настаивать на том, что территории, завоеванные Его Величеством Карлом Первым, не подлежат отчуждению ни на каких условиях.
- Вы уверены в этом?
- Разумеется…
- Тогда взгляните сюда еще раз. Вот это письмо любезно согласилась предоставить нам некая особа… здесь вы просите короля Йорека о свидании, «крайне выгодном» для него. О тайном свидании. Датировано письмо шестнадцатым октября прошлого года. Как вы помните, Йорек посещал нас как раз в то время. Вы встречались с ним?
- Нет. Кто мог сказать вам такую чушь?
- У нас есть свидетель, ваше высочество…
Очень скоро Патрик понял, что вина его не вызывает сомнений. Глупо было бы даже надеяться… После первого взрыва отчаяния пришло спокойствие – мрачное, ледяное, словно панцирь. Но оставалось еще одно – друзья. Взяли многих, и все они пострадают безвинно. Принц отчаянно пытался придумать хоть что-нибудь, чтобы помочь остальным; мелькнула мысль даже – признаться, взять вину на себя, ему уже все равно, но спасти друзей – хотя бы девушек. Потом понял, что и это – бесполезно.

… На дворец опустилась тень.
Все, в сущности, было уже решено. Доказательства налицо – король узнал в нападавшем на него человеке принца; одежда, волосы, кинжал, которым был нанесен удар - все это не оставляло места для сомнений. Вина Патрика была фактически доказана, следствие – а главным образом, короля – интересовал один лишь вопрос: зачем все было устроено? Страшный этот поступок вызывал только недоумение: имя наследника названо, трон так или иначе переходил потом к принцу, так чего ради было рисковать? Тем не менее, обвиняемый на этот вопрос отвечать отказался.
Пытки король запретил – своей властью. По углам шептались, что было бы вернее хотя бы припугнуть – изнеженная «золотая молодежь» наверняка стала бы более разговорчивой. Да, жалко девушек, но к ним и применять столь жесткие меры необязательно -  достаточно просто показать плети или дыбу, и они сразу выложат все, что знают. Да, королевский род указом предыдущего правителя от допросов с применением сильнодействующих средств избавлен, но ведь согласитесь – сама ситуация из ряда вон выходящая.  Если посильнее нажать – можно было бы вычистить все гнездо заговорщиков, а не только эту молодежь. В том, что ни один из юношей не выдержит давления, никто не сомневался. На дыбе все откровенны и честны, будь ты хоть десять раз благородным...
Все население дворца раскололось на две части. Одни – и самой первой из них была  принцесса Изабель – открыто заявили, что не верят в то, что это сделал Патрик. Но поскольку доказательства их были шаткими и основывались лишь на утверждениях «я верю брату» или «он не мог такого совершить», то в расчет их не принимали.
Вторые высказывались более сдержанно, но смысл сводился к тому, что таки да, основания для такого поступка у молодого двора вполне были. Ну и что, что уже все равно наследник? А Бог знает, сколько еще проживет король; занять трон лишь под старость – не слишком веселая участь. Этих удивляло лишь, отчего принц решил сделать все сам – ведь мог бы, не марая рук, доверить дело кому угодно. Потом нашли и объяснение: король доверял сыну и нападения не ждал никак, что могло помочь Патрику сразу нанести смертельный удар. В общем-то, почти так и получилось…
Приговор был известен уже накануне суда. По делу о покушении на короля арестовано было пятнадцать человек; почти все – из окружения принца, и только трое девушек – из свиты ее высочества принцессы Изабель. Их ждала каторга и публичное лишение гражданских прав; троим – Патрику, Яну Дейку и Марку де Воллю – грозила смертная казнь. Его Величество Карл, разозленный, сразу и сильно постаревший, требовал закончить следствие как можно скорее. С глаз долой – из сердца вон. Следствие длилось два месяца. Потом стало известно, что своим словом Карл отменил смертную казнь для всех троих  - но потому лишь, что его умолила об этом королева.
Вирджиния, державшаяся все так же прямо и сдержанно, с мужем теперь почти не разговаривала. Вечером того дня, когда стала известна дата суда, она пришла в покои короля. Разговор был недолгим, сухим и тяжелым для обоих. Королева потребовала оставить жизнь сыну, а судьба остальных ее не интересовала. И на мгновение ей показалось, что Карл обрадовался такому повороту событий. Может быть, думала Вирджиния, король представить себе не мог, что Патрика вдруг не станет. Может быть, где-то глубоко, под тяжелым клубком гнева, страшной боли, обиды и разочарования, так глубоко, что и сам Карл не хотел этого видеть, шевелилась любовь – к тому мальчику, который скакал когда-то с ним рядом, стремя в стремя; которого он учил держать меч; который всего полгода назад бросал ему в лицо справедливые упреки… но сам оказался совсем не таким, и это убивало, убивало!
Ночами король почти не спал. Не подавая вида при посторонних, он  глухо ругался сквозь зубы и метался по кабинету из угла в угол, когда оставался один. Или застывал на месте, глядя в одну точку, стискивая и разжимая пальцы. Наливал себе вина – и отодвигал кубок; пить сейчас было нельзя.
Потом крепко ударило по сердцу. Утром слуги, обеспокоенные молчанием, выломали дверь – и нашли Его Величество лежащим на полу без сознания. Сбежались лекари. Карла вытянули-таки из черного омута, в который погружался он, уже равнодушный ко всему, но вставать запретили категорически. Изабель, добровольно взявшая на себя обязанности сиделки, не отходила от отца.
Это случилось за два дня до вынесения приговора. Не пойти на суд принцесса никак не могла. Лекари клятвенно обещали Изабель, что в ее отсутствие глаз не спустят с особы Его Величества.

*  *  *

Суд Вета помнила очень смутно. Накануне она не спала всю ночь, кружила по камере, сжимая кулаки, то и дело судорожно вдыхая затхлый воздух. Тяжело дышать. К горлу подкатывает ком. Ночь тянулась кошмарно медленно, и хотелось торопить время – пусть уже хоть какой, но приговор, и страшно было – хоть кричи, и пусть эта ночь лучше никогда не закончится. Их оправдают? Нет? Что с ними будет?
Вета на мгновение остановилась. Что будет с ними… ей уже, по большому счету, все равно, она слишком устала – что угодно, но лишь бы поскорее. А вот что будет с родителями? Что будет с матерью, если ее приговорят к смерти? Что станет с отцом, у которого Вета – единственная отрада в жизни? Сын – непутевый картежник и пьяница, а теперь еще и дочь – преступница? И кому объяснишь, что она ни в чем не виновата? Что все они ни в чем не виноваты?
В окошко уже пробивался робкий отблеск предутренних сумерек, когда Вета забылась, наконец, тяжелым сном.
Когда ее вели гулкими переходами и коридорами тюрьмы, Вета дрожала так, что подгибались колени. Стараясь, чтобы не слишком заметен был охвативший ее озноб, Вета стиснула зубы и как можно выше подняла голову. Еще не хватало показывать им свою слабость. Перед массивными дверями зала суда она приостановилась и глубоко вдохнула. Все, что угодно, но пусть уже поскорее. Ее охватило тяжелое, пугающее безразличие.
Под высоким, сводчатым потолком металось эхо от множества голосов. Узкие окна распахнуты, в золотых лучах плавают пылинки. Истертый сотнями ног узорный пол под ногами, скрипучие деревянные скамьи ярусами уходят в высоту. В глазах рябит от многоцветья одежд, и это так не вяжется с чопорным и строгим убранством зала. Черные одежды судей, черные с золотом мундиры солдат, черное дерево столов – и одинокая черная конторка в центре зала. Обычно здесь стоят подсудимые… И кажется порой, что тени их беззвучно шепчут что-то; сколько их было – помнит ли их имена хоть кто-то, кроме пыльных бумаг в архивах и тюремных решеток… Обычно здесь стоят по одному. Кто же мог предвидеть, что на этот раз их будет так много - сразу?
В тесной деревянной загородке, где во время слушания полагается сидеть подсудимым, места оказалось слишком мало для полутора десятков человек. Вета впервые после того злосчастного бала увидела их всех – вместе. Золотая молодежь, сливки общества, элита страны. Все – в кандалах (зачем?), исхудавшие и бледные нездоровой синевой людей, много дней не видевших солнца. Упрямо сжатые губы, отчаянная решимость в глазах – даже у самых младших. У многих – надежда: оправдают? Одежда не тюремная, своя, не рваная, но грязная – не различить цветов. Следов пыток, кажется, ни на ком не видно, хотя это еще ничего не значит.
Места на скамье уступили пятерым девушкам. Ян украдкой стиснул ладонь Марка, что-то сказал; оба ищут глазами принца – но его, единственного, почему-то нет. Почему? Улыбки, кивки, робкое оживление, шепот. Вета, Жанна, Маргарита Этескье, Анна Лувье, Агнесса Конен… вперемешку сидели давние недруги и лучшие подруги, ссорившиеся из-за пустяков и мирившиеся, кокетничавшие и спорившие из-за внимания молодых людей… вот они, их кавалеры – окружили своих дам живой стеной, словно еще нужно их от кого-то защищать, словно что-то еще будет впереди;  сжаты пальцы, и губы незаметно шепчут молитвы, и даже сейчас они разбились на пары, ведь это – первое за несколько месяцев свидание, и будет ли еще...
Вета украдкой взглянула в зал. Переполнен. Еще бы, какое непривычное и шокирующее зрелище – судят тех, кто сам судил, тех, кто имеет право распоряжаться чужими судьбами. Родственники, друзья – самые знатные фамилии заняли места на первых рядах. Вета увидела мать и отца – мать постарела, горькие складки залегли вокруг губ, отец обнимает ее за плечи, оба неотрывно смотрят на дочь. Стиснула руки принцесса Изабель, с надеждой смотрит вперед, отыскивая глазами брата; оглядывается удивленно и недоверчиво, шарит взглядом по залу. Шепот, говор, шелест в зале, открыта дверь в коридор, но все равно – духота, дыхание многих людей давит, несмотря на распахнутые окна.
А за окнами – птицы. Свобода, сочная зелень – уже конец июня, свежее дыхание сада. Господи, пронеси…
Напудренные парики судей едва заметно качаются, шелестят свитки. Почему же они не начинают? Вета не знала, как должно проходить это все; почему  изумленный шепот то и дело вспыхивает в зале? Полный, усатый судья скользнул взглядом по лицам обвиняемых и взял со стола, развернул с важным видом длинный свиток. Откашлялся, ударил деревянным молотком на длинной ручке.
- Слушается дело о государственной измене и покушении на жизнь Его Величества короля Карла Третьего Дюваля. Согласно воле Его Величества, так как вина подсудимых не вызывает сомнений, суд счел нужным перейти сразу к оглашению приговора…
Кажется, у нее что-то со слухом, отрешенно подумала Вета. Выключились звуки, исчезло все, поплыло перед глазами. Кристиан Крайк осторожно взял ее за руку. Приговор – уже, так сразу? Без разбирательств, без защиты? Так не бывает!
Зал удивленно загудел – и смолк.
- Подсудимый виконт Ян Рауль Дейк обвиняется в устроении заговора против Его Величества короля Карла Третьего, сношением с иностранными державами, врагами короля и короны, взяточничестве и растрате…
Слова падали, и временами Вета даже могла разобрать их. «Обвиняются в государственной измене…» - это про них, про нее, это она обвиняется… в измене? «Преступление против короля и короны…» - неправда, они ничего плохого не сделали! «Волею Его королевского Величества…» - какие пустые, ничего не значащие звуки. Что-то там было еще, еще, еще… А потом ударило: «приговаривается…»:
- … и приговаривается к лишению всех имущественных прав, титула, прав наследования и наследования всех потомков, а также к каторжным работам – бессрочно…
Падали, как тяжелые булыжники, фамилии, имена и титулы – а она ничего не слышала.
- … подсудимый барон Кристиан Юханнес Крайк…
- … подсудимый граф Эдмон Анри Лувье…
- … подсудимый граф Марк Филипп де Волль…
Сознание выхватило почему-то имя Марка де Волля и отключилось на фразе «бессрочные каторжные работы»… что-то еще было сказано про Жанну Патрицию Боваль, потом потонуло в общем крике имя Агнессы Маргариты Конен. А потом по ушам резануло ее собственное имя – и почти сразу – «каторжные работы сроком на десять лет».
Судья смолк, откашлялся, опустил свиток на стол.
- Во имя короля и короны! - и снова ударил молотком.
На зал упала тишина. Такая, что муха пролетит – слышно. А потом ветром пронесся по рядам – аааххх – стон всеобщего изумления и отчаяния, взорвавшийся плачем одних и смехом других.
Окрик распорядителя перекрыл поднявшийся шум.
Ян протиснулся к загородке, сжал пальцами деревянные перила. Лицо его было белым, как бумага, но голос зазвучал четко и громко – и ворвался в сознание Веты, словно сдернули платок с глаз, словно вынули затычки из ушей.
- Перед лицом своего короля и своего народа, перед Богом и людьми свидетельствую – мы невиновны. Никто из нас никогда не имел ни намерения, ни даже помысла о том, чтобы причинить вред Его Величеству, - Изабель вздрогнула, как от удара, и отвела глаза. - Клянусь в том… жизнью своей и честью. Все, в чем обвиняют нас, - злой умысел. Мы не в силах доказать это, и Бог вам судья, наши судьи. Мы невиновны.
- Мы невиновны! – раздались выкрики… кажется, это Артур, и Кристиан, и Йорген Редга.
Зал заволновался.
- Перед Богом и людьми свидетельствую – за этим  обвинением стоит злая воля и умысел герцога Гайцберга, - так же четко и громко проговорил Ян, - и время докажет, что мы были правы...
Зал загудел, судьи повскакали с мест, солдаты метнулись к осужденным.
- Молчать! – заорал судья. – Уведите осужденных!
Ян пытался выкрикнуть еще что-то, но в поднявшемся шуме потонули его слова. Стража заломила ему руки и потащила к выходу. Зрители повскакали с мест, в зале истерически зарыдала какая-то женщина.
Вета судорожно глотнула воздуха. Все завертелось перед глазами, а потом стало темно и тихо. Последнее, что она успела услышать - крик Артура ван Херека:
- Мы невиновны!
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #12 - 14.06.2009 :: 10:16:41
 
*  *  *

Неожиданно холодный, резкий ветер холодил разгоряченные щеки. Изабель глубоко вздохнула и подняла, подставила ветру горящее лицо.
До последней минуты Изабель не верила в то, что их осудят. Потому что поверить в эту нелепость было слишком подло, потому что она знала и знает – Патрик не виноват. Они не виноваты. Только как доказать это… и кому – теперь?
Уже опустел зал суда, уже разошлись перешептывающиеся любопытствующие и заплаканные родственники, уже стихли голоса и скрип деревянных скамей – а маленькая принцесса все еще сидела, не поднимая головы, не в силах подняться. Может, еще не все потеряно? Ведь имени принца не было названо среди остальных. Ей все казалось, что сейчас все изменится. Отменят приговор ее друзьям. Скажут, что все это – глупый фарс. И Патрик подойдет к ней, рассмеется и скажет: «Глупая, а ты поверила…»
Она никогда не поверит. Не поверит в то, что у нее отнимают брата.
Почему его не было среди остальных? Почему не был произнесен приговор – ему? Может, отец передумал?
В горле стоял ком, но заплакать было нельзя. Словно если она заплачет, брату тоже станет хуже, тяжелее…
Но ведь его там не было…
Сбивались, путались мысли. Это все равно неправда, отстраненно подумала Изабель. Это все оттого, что отец болен. Если б он был здоров, он не допустил бы этого.
Принцесса медленно встала и, проводя пальцами по деревянным спинкам скамей, медленно двинулась к выходу. Машинально поправила локоны у висков. А потом резануло: его не было среди остальных! Значит, отец передумал? Значит, он не поверил, понял, что Патрик… ну конечно! Как же она могла поверить в этот балаган… вот сейчас, сию минуту – броситься к ногам отца и убедиться во всем самой. Его оправдали, ну конечно, оправдали! Решительными шагами Изабель пошла, побежала, выскочила во внутренний двор… скорее!
Дверь в комнату короля была чуть приоткрыта, из глубины доносились возбужденные голоса. У принцессы замерло сердце. Что случилось?! Неужели….
Она с силой дернула дверь - и чуть дар речи не потеряла, увидев отца стоящим у окна.
- Ваше Величество! – она подбежала к нему и бережно поддержала под локоть. – Почему вы встали? Вам же нельзя…
- Еще чего, - отмахнулся король, поворачиваясь. Лицо его было очень бледным, но глаза горели мрачным огнем.
- Ложитесь, отец…
За спиной принцессы испуганно суетились лекари.
- Подожди! – Карл отвел от себя руки дочери и спросил резко: - Где ты была?
- Там… - прошептала Изабель, не уточняя, где именно «там», но король, разумеется, понял.
- Зачем? Я запретил тебе это!
- Отец… - Изабель, тяжело дыша, с надеждой смотрела на него. – Патрика там не было… он…
- Знаю, - буркнул король. – Я виделся с ним сегодня утром…
- И… что?
- А то ты не догадываешься, - усмехнулся Карл, вглядываясь в белое, как бумага, лицо дочери.
Изабель зашаталась и ухватилась за столбик кровати. Видно, в глазах ее плеснулся такой неприкрытый ужас, что король – быстро, словно тоже испугался – проговорил:
- Да не смертная, успокойся. Каторга… бессрочная.
Принцесса резко выдохнула и без сил опустилась на кровать отца.
- Каторга… - прошептала она. – Там… тоже… и Яну, и Марку – бессрочная… а остальным…
- Остальные меня не волнуют, - оборвал ее король. И добавил вдруг – словно про себя: – Еще бы моего сына судейские судили!
- Отец… - Изабель едва сдерживала слезы. – Прошу вас, ложитесь! Вы же убьете себя…
- Не смей реветь! – так же резко сказал Карл, глядя в лицо дочери. – Наших слез он не стоит, поняла? Не стоит! Поди вон, - приказал он дочери. – Я сейчас лягу, оставь меня…
Давясь рыданиями, принцесса выскользнула за дверь. Не так, не так, все не так! Ступеньки расплылись перед глазами, и, запутавшись в ворохе юбок, Изабель чуть не упала на лестнице. Вбежав в свою опочивальню, она упала на кровать и залилась, наконец, слезами.

Остаток вечера и часть ночи просидела она, неподвижно глядя в пространство. Фрейлины испуганно жались по углам, пока, наконец, принцесса не выгнала их вон, не в силах смотреть на эти кислые физиономии. Слез больше не было; просто очень тихо, черно и пусто стало на свете. В висках колотился молот.
Когда сидеть так и молчать в одиночестве стало выше сил, Изабель поднялась. Тщательно умылась, поправила прическу и, взяв со стола свечу, вышла из комнаты.
Июньские ночи короткие, но темные. В коридорах стояла тишина, и непонятно было – спит ли дворец или просто притаился, затих, стараясь не попадаться на глаза никому, даже самому себе. Спускаясь по лестнице, Изабель услышала звук шагов и вздрогнула – таким громким показался он. Перегнувшись через перила, она увидела спешащего ей навстречу лекаря и испугалась.
- Что случилось? – крикнула принцесса через два пролета.
- Ваше высочество, - задыхаясь, отозвался лекарь, - помогите нам, прошу…
- Что?! – Изабель скатилась вниз так быстро, как только могла.
- Его Величество ваш отец… он… - лекарю не хватало дыхания.
- Ну?!
- Его Величество изволил выгнать всех, потребовал вина и заперся в своей комнате. Мы не посмели ослушаться и…
- О, дураки!
Изабель промчалась по коридору, дернула дверь в комнату отца. Заперто.
- Ваше величество, - она решительно постучала.
- Пошли вон! – раздался голос из глубины. – Повешу!
- Отец… откройте, это я, Изабель…
Чуть погодя скрипнул засов, дверь приотворилась.
- Зачем ты пришла? – спросил он, и Изабель с ужасом поняла, насколько он пьян. – Что тебе нужно здесь?
- Отец…
В комнате было почти темно – в канделябре на столе горело лишь две свечи. Беспорядок, постель смята, на столе – кувшин, кубок. Бумаги плавают в луже вина и чернил, перо отброшено, чернильница опрокинута. Король, не закрывая двери, сел за стол и тяжелым, мутным взглядом уставился на нее.
Крепко захлопнув дверь, превозмогая страх и жалость, принцесса подошла к нему, коснулась рукой плеча.
- Не надо, - прошептала она. – Пожалуйста, отец, не надо. Вы же убьете себя, вам нельзя…
Карл хрипло рассмеялся.
- Не убью. Я теперь сто лет жить буду. Кого пытались зарезать – тот не утонет… Садись, раз пришла. Хочешь – выпьем?
Дрожащей рукой он наклонил кувшин и, пролив половину на скатерть, придвинул к ней кубок.
- На!
Изабель с ужасом смотрела на отца. Никогда раньше она не видела короля таким. Он бывал разным – в гневе и в ярости, добродушным и разъяренным, но ни разу не заплетался так его язык, речь не была столь бессвязной, а движения – такими неуверенными. Похоже, он даже не понимал, кто перед ним. Принцесса обняла его и стала гладить по плечам, обтянутым измятой сорочкой, по взлохмаченной голове, не замечая идущего от него густого винного запаха.
Карл оттолкнул дочь.
- Ты что, - грубо спросил он, - утешать меня пришла? А я не нуждаюсь, - он пьяно икнул. – Я, может, наоборот… горжусь собой. Я… - он захохотал, - заговор раскрыл. Убийцу обезвредил. Вот я какой! Ради государства сына не пожалел. Ну-ка теперь скажите мне, что я не молодец! Я молодец, да… Теперь у меня все будет. Сто лет проживу…. Только сына… сына у меня больше не будет! Никогда… не будет…
С размаху грохнул король кулаком по столу, кувшин подскочил и опрокинулся. Карл тупо посмотрел на него – и упал лицом в ладони. Плечи его затряслись от тяжелых, хриплых рыданий.

*  *  *

По королевскому тракту, по оживленной дороге потянулись на восток черные, закрытые тюремные кареты. Не останавливаясь в городах, пылили они колесами, провожаемые взглядами многих прохожих. Преступники, осужденные справедливо или неправедно – кто теперь разберет. Их не показывают никому, везут днями и ночами почти без отдыха, останавливаясь лишь для смены лошадей. Люди крестились вслед, отгоняя нечистого. Пока сам не узнаешь, каково оно – в этих каретах сидеть, лучше не думать об этом. Так оно спокойнее.
В первые дни было все – и слезы, и проклятия, и тяжелое, ледяное молчание. Была даже попытка свести счеты с жизнью – Бог весть, как у Йоргена Редги оказался яд, должно быть, передали родственники. Хорошо, заметили быстро, выбили из рук пузырек. После этого их снова тщательно обыскали; разворошили узелки с вещами и едой, солдаты ощупали всех, невзирая – девушки ли, юноши. Больше ни у кого не нашли ничего подобного, но строгость удвоили и кандалы не снимали ни днем, ни ночью.
Патрик, наследный принц – хотя какой, к дьяволу, он теперь принц, осужденный, будущий каторжник - казался совсем спокойным, хотя более молчаливым, чем обычно. Полушепотом успокаивал плачущую Маргариту; что-то тихо и строго выговаривал Кристиану, сыпавшему проклятиями с самого отъезда; вполголоса вышучивал охранников, вызывая робкие смешки и слабые улыбки. Но все-таки видно было, что и он подавлен и растерян, хоть и держится лучше остальных. Его, подозревала Вета, мучило еще и чувство вины – за них за всех.
К чести всех осужденных следует сказать, что в адрес принца не было сказано ни единого слова упрека. Осуждали и проклинали короля, неведомых заговорщиков и  правосудие, но Патрику – по крайней мере, в лицо – никто ни словом, ни взглядом не высказал справедливого негодования.
Первые два дня пути они почти не разговаривали. Да и сложно это было – везли их по четверо в закрытых каретах. На привалах, на коротких остановках, вечерами они сбивались в одну кучу, жались к принцу, словно он еще мог защитить их и что-то изменить в их судьбе. Вета с ужасом думала, что теперь они беззащитны перед грубым обхождением солдат, но охрана обращалась с осужденными холодно, но вежливо, а к девушкам проявляла даже некоторую долю почтения.
Почти все сразу разбились на тройки или на пары. Прижимались друг к другу Жанна и Кристиан – прежде спорившие и переругивавшиеся по пустякам, теперь они молчали, не разжимая сплетенных пальцев. Маргарита Этескье цеплялась за Артура ван Херека, худенькая, беленькая Анна Лувье не выпускала руки брата Эдмона. То и дело перешептывались, сидя рядом, Патрик, Ян и Марк...   
Когда – еще в столице – их рассаживали по каретам, Вета попала в четверку к Яну, Патрику и Марку. Единственное оставшееся ей счастье – видеть его почти целый день; кто знает, могла ли она надеяться на такое прежде. Патрик ласково улыбался ей и, как мог, пытался успокаивать, но девушка видела, что ему сейчас – не до нее. А между тем, это ведь была последняя возможность сказать ему все, потому что если их разлучат, то… об этом Вета старалась не думать. Но не было возможности поговорить наедине, Марк и Ян не отходили от принца, а признаться при всех – это было невозможно. И оставалось только сидеть в карете рядом и тихо радоваться, если ухабы бросали их друг на друга. Однажды карета угодила колесом в яму, их подбросило и повалило вперед. Вета охнула и схватилась за руку принца, Патрик налетел плечом на дверцу, но удержал от падения девушку. Не выпуская ее руки, Патрик повернулся поудобнее, осторожно притянул Вету к себе. Теплые, твердые пальцы его успокаивающе сжали ее ладонь. Оказавшись в кольце его скованных рук, Вета замерла и прикрыла глаза.
На второй день пути, вечером, на постоялом дворе, когда их загнали всех в одну большую комнату, выставив у двери охрану, когда все худо-бедно уместились на полу и, пригревшись, начали было засыпать, Патрик вдруг окликнул их негромко.
- Да? – отозвался из угла Кристиан, на плече которого лежала Жанна.
Остальные тоже зашевелились.
Принц приподнялся и сел у стены, обхватив колени руками. Плечи его угловато вздернулись, на лицо упала тень.
- Раньше у нас не было возможности поговорить, - сказал он устало, - и больше уже не будет, наверное. Друзья мои… я очень виноват перед вами. Из-за меня вы пострадали безвинно. Обещаю, что если представится хоть малейший случай, я сделаю все, чтобы вытащить вас – всех… Вы вправе проклинать меня, но поверьте – я не виноват в том, что случилось…
- Ваше высочество, - спросил из другого угла Артур. – Ответьте нам – только честно! – на один вопрос. Вы действительно непричастны к покушению?
В комнате повисла тишина.
- Я клянусь вам, - медленно сказал Патрик. – Клянусь всем, чем хотите, - это сделал не я. Меня застали в комнате отца, но когда я зашел туда, Его Величество был уже ранен. Я не знаю, кто это сделал…
Все зашевелились, запереговаривались.
- Не надо, Патрик, - громкий голос Марка перекрыл гомон и звон кандалов. – Я – вам – верю, - отчеканил он.
- Я тоже, - откликнулся Ян.
- И я…
- И я…
- И мы… - раздались голоса.
- Спасибо… - голос его сорвался, принц закашлялся, словно запершило в горле. Ян, сидящий рядом с ним, положил руку на его плечо.
Их везли в закрытых каретах, минуя города и деревни и останавливаясь лишь на  почтовых станциях. На постоялых дворах их сразу загоняли в самую большую комнату и запирали дверь, выставляя у порога солдат.
Ночами многие не спали, тихо перешептываясь. Однажды Вета уловила обрывок разговора рядом.
- Мать не переживет, - вполголоса говорил Марк. Лицо его смутно светилось в темноте. – Я у нее один…
- Скажите спасибо, Марк, что не смертная казнь, - так же тихо вздохнул Ян. – Тогда бы точно не пережила…
- А что, могло быть и так? – испуганно спросил Марк.
- Да, - очень спокойно сказал Патрик. – Я, честно сказать, и не надеялся, что… что заменят каторгой.
- Неизвестно, что лучше, - опять вздохнул Ян.
- Не знаю, - покачал головой Марк и признался: - Я очень хочу жить…
Патрик украдкой пожал ему руку.
Чем дальше от столицы, тем безлюднее; целыми днями в зашторенные, зарешеченные окна карет видны были лишь поля, леса, порой проплывали мимо речки. Потом замелькали холмы. Июль разворачивался перед ними солнцем и ветром в лицо. Постепенно молодежь приободрилась; что ждало впереди – неизвестно, но пока они были вместе, а свежий ветер и запах дороги вселяли надежду. Первый шок прошел. Они все чаще улыбались, сначала тихонько, потом все более оживленно разговорились друг с другом, и даже солдаты постепенно помягчели, смотрели на своих пленников почти как на равных; в конце концов, они и молоды были почти так же, как эти знатные арестанты.
Однажды им пришлось заночевать в лесу; у одной из карет треснула ось – пока привели кузнеца из ближайшей деревни, пока провозились с починкой – стемнело. Костер, свежий ночной воздух и некоторая иллюзия свободы приободрили многих. Сидели кругом у костра, смотрели в темнеющее небо, жевали горячую кашу… если забыть про строгие окрики, про кандалы на руках, то можно было подумать, что это – охота, всего лишь ночевка в лесу.
В тот вечер впервые зазвучал смех, на шутки Патрика откликались, подхватывая их, а потом – Вета вздрогнула от неожиданности – над лесом задрожала тонкая мелодия: это Жанна Боваль, смущаясь, вытащила из узелка свою флейту.
Нежные и горькие ноты звучали в этой незамысловатой песенке, которую раньше Жанна не любила, играя лишь по чьей-то просьбе: слишком, мол, простенькая. Теперь, полузакрыв глаза, она чуть покачивалась из стороны в сторону, пальцы ее летали над корпусом флейты, и лицо стало таким вдохновенным и светлым, что все замерли, и даже солдаты-охранники придвинулись ближе к костру. Легкое, неумолчное позвякивание кандалов создавало странный аккомпанемент, вплетая в музыку обреченность и тоску. А потом девушка сбилась и умолкла.
- Простите, - прошептала она, опуская голову.
Несколько секунд над стоянкой висела тишина. Потом кто-то из охранников шумно вздохнул и с треском переломил сухую ветку, бросая ее в огонь. Анна Лувье порывисто потянулась, поцеловала Жанну и отвернулась, утирая глаза.
Минуло три недели пути. Из-за края горизонта выползла скалистая гряда, с каждым днем приближаясь. Теперь постоялые дворы попадались не так часто, как раньше. На одной из остановок офицер, сопровождавший их, вдруг крикнул:
- Так… Кристиан Крайк и… - он заглянул в свои бумаги, - и Марк де Волль – шаг вперед!
Кристиан, не выпуская руки Жанны, и Марк чуть шагнули вперед.
Офицер махнул рукой:
- Марш туда…
Оба стремительно оглянулись. Черная карета, точно такая же, как те, в которых везли их, стояла у дороги.
- Это… что? – вдруг севшим голосом спросил Марк.
- Вам теперь в другую сторону, - пояснил офицер и поторопил их: - Быстрее, быстрее, не задерживайте!
От кареты уже шли им навстречу двое солдат.
Кристиан медленно, словно не веря самому себе, поднес руку Жанны к губам, поцеловал бессильно повисшие пальцы. В плечи Марка вцепились с двух сторон Патрик и Ян.
- Живее! – поторопил один из солдат.
Их провожали взглядами, взмахами рук, шепотом сквозь стиснутые зубы. Когда карета, увозившая Кристиана и Марка, тронулась, ржаво скрипя колесами, Жанна вдруг с криком кинулась следом.
- Кристиа-а-а-ан!
- Назад! – заорал офицер и побежал за ней, на ходу поднимая пистолет.
- Жанна, стой! – закричал Патрик, бросаясь к ней.
- Стоять! – наперерез принцу кинулись сразу двое.
Пробежав десяток метров, Жанна споткнулась, упала да так и осталась лежать в пыли. Офицер поднял ее, поволок от дороги, но девушка вырывалась и, всхлипывая, кричала бессвязно что-то непонятное. Навстречу к ним уже подбегали Ян и Артур ван Херек.
- Вы уж, господа хорошие, держите себя в руках, - мрачно сказал офицер,  толкая Жанну в объятия Яна. – В следующий раз прикажу стрелять без разговоров…
Ночью Вета проснулась от странных звуков. Она подняла голову и, прислушавшись, поняла, что это чей-то плач. Приглядевшись, в неярком свете луны увидела она скорчившуюся на полу Жанну, захлебывающуюся слезами и молотящую кулаками по стене. Вета расслышала сдавленный вскрик:
- Ненавижу… ненавижу!
Зашевелился разбуженный Патрик – поднял голову, огляделся и быстро вскочил. Осторожно пробрался меж лежащими, поднял девушку, развернул к себе, обнял, прижал, стал гладить по вздрагивающим плечам. Жанна вцепилась в его руки и закричала во весь голос – так, что проснулись остальные:
- Это ты! Ты во всем виноват! Если бы не ты, ничего бы не было!
В скудном свете луны Вете показалось, что лицо принца залила мертвенная бледность. Но он лишь крепче обнял ее, нашептывая что-то невнятно-ласковое, и постепенно девушка притихла, лишь вздрагивая от слез. Мертвая тишина, в которой слышны были лишь эти двое, затопила комнату.
С того дня их стали развозить – по одному, по двое - почти каждый день. Криков и слез больше не было; уходящих провожали только взглядами и тяжелым молчанием. Патрик, видимо, знал, кого будут отделять и когда, потому что едва останавливались кареты, как он тихонько подходил к кому-нибудь и что-то шептал.  Все это происходило незаметно и почти беззвучно для посторонних, но Вета обострившимся чутьем угадывала, как точно принц находит для каждого нужное слово то поддержки, то прощания. Знал ли он сам, когда и куда его увезут, Вета не могла понять. Но с каждым прощанием, с каждой новой потерей глаза его становились все темнее и жестче, и перед каждой станцией Вета замечала, как вцепляется Патрик в руку Яна, словно боится, что вот-вот их разлучат.
На одной из станций им разрешили подойти к колодцу - выпить воды и умыться; Вета, забывшая в карете свой платок, вернулась на дорогу. Патрик стоял возле кареты и остановившимся взглядом смотрел куда-то вдаль. Вета подошла тихонько, тронула его за руку:
- Ваше высочество…
От этого легкого, ласкового прикосновения Патрик вздрогнул, словно от удара, обернулся и, увидев ее, сделал шаг прочь.  Лицо его исказила гримаса мучительного непонимания. Наткнувшись на огромный тополь, росший у обочины, принц остановился, словно удивившись. Вцепился побелевшими пальцами в ветки - и, уткнувшись лицом в жесткую кору дерева, разрыдался вдруг отчаянно и горько.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #13 - 14.06.2009 :: 10:17:18
 
*  *  *

Их оставалось пятеро – Патрик, Ян, Вета, Жанна, заметно помрачневшая и замкнувшаяся со времени разлуки с Кристианом, и маленькая Агнесса Конен, тихая и забитая, как мышка. Вета вообще не могла понять, кому пришло в голову обвинить эту пятнадцатилетнюю девочку в участии в заговоре – тоненькая беленькая Агнесса, по ее мнению, была самым добрым и беззащитным существом в мире. В дороге она почти не поднимала взгляда, все время шептала молитвы, и в последнее время в глазах ее все явственнее мелькала тень безумия.
Стоял ясный и на диво жаркий день. На очередной почтовой станции их высадили из карет и оставили стоять прямо на дороге в окружении нескольких солдат. Редкой цепочкой арестованные растянулись по дороге. Вета запрокинула голову, ловя губами солнечные лучи. Здесь, вдали от шума большого города, воздух был удивительно свежим и чистым, почти прозрачным, его хотелось нарезать ломтями и есть с ножа. И почему-то верилось, что в такой замечательный день с ними не может, ну не может случиться абсолютно ничего плохого.
Вета зажмурилась. Может, это и есть только сон? Вот сейчас она откроет глаза, рядом прозвучит охотничий рог отца, взметнется пыль из-под копыт ее любимой Снежки,  и Патрик осадит своего вороного, крикнет что-то с седла, улыбаясь во весь рот.
Патрик… Вета открыла глаза. Вон он, стоит в двух шагах, что-то тихо говорит Яну и улыбается. Улыбается совсем как прежде. Тоже надеется на лучшее?
Кстати, а какое сегодня число? Вета зашептала про себя, загибая пальцы. Выходило… а выходило, что если она не ошиблась в подсчетах, то сегодня – день ее рождения. Господи, неужели? Сегодня ей исполняется восемнадцать лет.
Она едва сдержала судорожный всхлип. Если бы… если бы она была дома. Уже с утра по коридорам плавали бы вкусные запахи  - Балинда наверняка испекла бы к завтраку ее любимое печенье, а на ужин… о, на ужин! Какой у них был бы ужин! Конечно же, этот день Вета провела бы дома. Мама! Мамочка…
Мысли ее прервали испуганные крики. Вета стремительно обернулась – и шарахнулась в сторону. Прямо на них, взметая комья грязи, неслась карета, запряженная четверкой. Кучера на козлах не было, и уже отсюда видны были хлопья пены на мордах лошадей, слышно их хриплое дыхание.
- Понесли! – закричали рядом. – Берегись, понесли!
Упряжка пронеслась совсем рядом, чудом не задев. Вета прижалась спиной к корявому кривому дереву у обочины. И вскрикнула от ужаса. Высокая фигура в десятке метров от нее, вскрикнув, метнулась наперерез упряжке. Хриплое ржание, крик, отвратительный хруст… карета подпрыгнула и завалилась набок. Две постромки оборвались, и освобожденная лошадь умчалась прочь. Две оставшиеся завалились набок, одна устояла на ногах. Колеса кареты продолжали медленно крутиться в воздухе.
- Жанна! – Ян кинулся к дороге, с отчаянной силой толкнул карету. Патрик подлетел, вдвоем они навалились…
- Стоять! Стоять, кому сказано! – сразу четверо солдат бежали с разных сторон, срывая с плеч ружья. – Стреляю! Прочь оттуда!
- Вы, идиоты! – крикнул Ян, которого уже успели схватить за рукав. – Идите к черту! Или помогите ей сами, чтоб вас…
Их отстранили, карету, навалившись, подняли. Груда тряпья, лежавшая на земле, не шевелилась. Патрик резко побледнел, опустил руки. Потом упал на колени:
- Жанна…
- Пошел отсюда, кому сказано! – сразу несколько рук оттолкнули его, но он вырвался, снова опустился  рядом с лежащей:
- Жанна!
Еле передвигая ослабевшие ноги, Вета подошла, глянула. Пышные черные волосы Жанны слиплись от крови, неестественно вывернутая рука, казалось, еще царапала землю. А тела не было. Совсем. Вместо него – груда чего-то красного. Вета зажмурилась, и ее вывернуло прямо на эту груду.
- Вот дура… - сказал пожилой солдат, и непонятно было, кого он имел в виду.
- Не дура, - возразил кто-то рядом. – Наоборот. Лучше уж сразу…
Никто не стал уточнять, что именно «сразу». Трое замотали цепью кандалов руки вырывающемуся Патрику и потащили его к арестантской повозке, еще один удерживал Яна, что-то бессвязно кричавшего. Про Вету словно забыли, а она, оцепеневшая от ужаса, отвращения и жалости, не могла сдвинуться с места...
С лихим посвистом кучера подлетела к станции еще одна карета – черная, без гербов и опознавательных знаков, встала у крыльца. Высокий грузный офицер выбрался оттуда, подошел, спросил лениво:
- Каторжные – здесь?
Солдаты-конвоиры переглянулись и подтянулись сразу, взяли под козырек.
- Так точно! – ответил самый молодой. – Извольте видеть, у нас тут…
- Мне совершенно все равно, что у вас тут, - перебил его офицер. – Я тороплюсь. Патрик Дюваль – кто?
- Вон, - один из солдат кивнул на Патрика, которого все еще пытались засунуть в повозку. – Брыкается…
- У меня не побрыкается, - проронил офицер и, подойдя, вроде бы небрежно, но точно ударил принца кулаком под дых. Патрик беззвучно сложился пополам и рухнул к ногам офицера. Офицер одной рукой схватил его за волосы, другой поднял на спине камзол и сорочку. – Так… все точно – родинка в виде креста. В карету его… - Он брезгливо оттолкнул принца ногой и отряхнул ладони. - Ян Дейк – кто?
- Я, - скрипнув зубами, отозвался Ян.
- Марш туда же, если не хочешь тоже угощения. Жанна Боваль – где?
На дорогу упала тишина. Солдаты переглянулись.
И в этой тишине Вета отчетливо поняла, что ей нужно сделать.
- Она… - начал было один, но Вета перебила его. Выпрямившись во весь свой невысокий рост, она смело взглянула на офицера и громко сказала:
- Это я!
Офицер окинул ее равнодушным взглядом и подтолкнул к карете.
- По начальству доложите: особое распоряжение, - отрывисто приказал он конвоирам. – Трое едут со мной, остальные валяйте дальше. И уберите эту падаль, - он презрительно поморщился, словно заметив, наконец, что произошло. – Развели тут… А вы, - он обернулся вглубь повозки, - запомните: не разговаривать, сидеть смирно, если не хотите неприятностей.
Он повернулся к ближайшему солдату:
- Офицер ваш с бумагами где? Я тороплюсь…
От станционного домика к ним торопливым шагом приближался начальник охраны.
- Зачем вы это сделали, Вета? – прошептал Ян.
- Молчите, Ян, - тихо ответила Вета. – Пожалуйста, молчите…
- Эй! – молоденький солдат подлетел к ним. – А эту… как ее звали-то? Нам же докладывать…
- Иветта, - громко сказала Вета. – Ее звали Иветта Радич.

Конец первой части.
Продолжение следует
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #14 - 14.06.2009 :: 10:17:54
 
Часть вторая
Каторга

Гряда невысоких скал, покрытых густым сосновым лесом, качалась перед глазами. Вверх-вниз, и казалось, конца не будет тряской, разбитой дороге, скрипу колес и проплывающим мимо высоким соснам. И когда за очередным поворотом сквозь деревья стал виден высокий забор, у всех вырвался вздох облегчения.
Лагерь, обнесенный высоким, в два человеческих роста, деревянным забором, выглядел обыденно и нестрашно. Больше страшила неизвестность. Трое осужденных, теперь уже почти каторжников, прижавшись друг к другу, молча смотрели на приближающиеся ворота. Крапал мелкий дождик. Закат был тоже серым, и дорога – серой. И все впереди казалось серым. Вета до боли сжимала пальцы. Тихонько позвякивали цепи кандалов, и прежней жизни оставалось – на несколько шагов до ворот.
Последние три дня пути – от станции – они почти не разговаривали. Вета молилась про себя. Там осталась Жанна… нет, Иветта Радич. Упокой, Господи, ее душу… как страшно, как страшно – был человек, и нет его.  В горле стоял комок, но слез не было. А сама она? Теперь у нее другое имя и другая судьба. Кто знает, выиграла или потеряла она от этой замены. В любом случае, жалеть не станет. По крайней мере, здесь их – трое. А там она осталась бы, наверное, совсем одна. Вета жадно вдыхала сентябрьский воздух – здесь он ощутимо холоднее, чем дома…
Карета остановилась, офицер ловко выскочил наружу и зашагал к воротам.
- Эй! – раздался окрик откуда-то сверху, - кто такие?
Через верх забора перегнулся солдат с факелом в руке и с любопытством глазел на новоприбывших.
- Осужденные! – крикнул офицер, подходя к калитке и задирая голову. – Из столицы.
- А-а-а… Счас старшого позову, - донеслось в ответ.
Ян посмотрел на девушку и вдруг улыбнулся – очень мягко, и осторожно погладил ее холодные пальцы.
- Все будет хорошо, Вета, - проговорил он негромко, словно сам устыдился неожиданного своего порыва.
- Вылезайте, - угрюмо буркнул офицер, вернувшись.
С той стороны калитки маячила усатая хмурая физиономия. Офицер передал ему пакет с документами, хлопнул по плечу и, облегченно вздохнув, скрылся в глубине двора. Солдаты подтолкнули осужденных к калитке.
Вета оглянулась, жадным взглядом окинула хмурое небо, пыльную дорогу, деревья, подходящие едва ли не к самому забору. Все.
Охранник, принимавший их, ничем по виду не отличался от солдата – та же форма, такая же усатая физиономия. Только вместо треуголки – плоская круглая шапочка, в руках кнут, а на мундире нашиты непонятные знаки.
- Так… вы двое со мной, - он махнул направо, - а тебе – туда, - он подтолкнул Вету налево, откуда уже шел тяжелой походкой немолодой офицер с такими же непонятными знаками на мундире. – Пошли, - он подтолкнул юношей.
Патрик и Ян стремительно обернулись к ней. Вета едва сдержала вскрик. Их разлучают. Как она выдержит здесь – одна?!
- Пошла давай, - офицер не сильно толкнул ее в плечо. – Чего встала?
Они оглядывались, оглядывались до тех пор, пока поворот не скрыл их друг от друга. Патрик успел махнуть ей скованными руками. Что же с ней будет здесь? Что будет со всеми ними?
Офицер вел ее мимо приземистых деревянных сараев, мимо высокого двухэтажного дома, мимо маленькой круглой площади с высоким деревянным столбом посередине. Возле одного из сараев остановился, дернул разбухшую деревянную дверь:
- Сюда…
В небольшой комнате с низким потолком было почти пусто – дощатый стол, несколько стульев да огромный шкаф в углу. Офицер толкнул Вету на стул, вскрыл пакет с бумагами и углубился в чтение. Читал он, видимо, не очень хорошо – медленно, шевеля губами. Поверх бумаг глянул на девушку – изучающе, потом с недоверием, потом с недоумением.
- Тебе лет сколько?
Вета запнулась. Сколько лет было точно Жанне? Девятнадцать? Двадцать? Бог с ним, назовет свой возраст.
- Восемнадцать, - тихо проговорила она.
- Написано - девятнадцать, - хмыкнул офицер. – Ну-ну…  на вид и шестнадцати не дашь.
Через минуту он недовольно пробурчал:
- Черт те что… Почему здесь написано – волосы черные? Ну-ка встань… росту в тебе сколько?
Вета поднялась послушно, хотя колени и руки у нее задрожали. Вот оно, вот оно! Сейчас все раскроется…
Офицер подошел к ней, бесцеремонно взял за подбородок, поворачивая ее лицо к свету. Вета вспыхнула и попыталась вырваться.
- Стой, не дергайся! На правой щеке три родинки… и где? Они кого нам прислали? Или у тебя паспорт поддельный?
Вета стиснула зубы и мотнула головой, высвобождаясь.
Офицер хмыкнул, бросил на стол пакет и, грохнув дверью, вышел из комнаты. Вета снова опустилась на стул. В горле комком стояли слезы. Только бы не заплакать…
Солдат у двери переступил с ноги на ногу и вздохнул. Сколько-то времени прошло - в коридоре застучали шаги, сквозь неплотно прикрытую дверь стал слышен оправдывающийся голос:
- Но, господин комендант, откуда же я знаю! А если с нас потом спросят? Да мне-то все равно, но вы ведь сами…
Резко распахнулась дверь; мимо вытянувшегося в струнку солдата в комнату вошел высокий, худощавый, немолодой человек в сером мундире. Начальник, поняла Вета.
- Вот она, господин комендант, - кивнул на девушку вошедший следом офицер.
Комендант взял со стола бумаги. Небрежно пробежал их глазами, тоже хмыкнул и окинул девушку оценивающим взглядом.
- Как тебя зовут? – спросил он негромко.
- Жанна Боваль, - ответила она.
- Да ну? – прищурился комендант.
Вета опустила голову.
Комендант подошел к ней, всмотрелся в лицо, то и дело переводя взгляд на паспорт. Потом вздохнул, положил бумаги на стол. Что-то непонятное промелькнуло в его глазах.
- Мне, в общем, неважно, - так же негромко сказал он, - зачем ты под чужим именем сюда рвешься. Это твое дело. Но все-таки – ох, и дура ты. Обратной дороги у тебя нет, и жизнь твоя уже кончена. Ты это понимаешь?
Вета молчала.
- Надеюсь, что понимаешь, - заключил комендант и грустно усмехнулся. – Пожалеешь ты о своем выборе, только поздно будет.
Он что-то неразборчиво сказал офицеру и неторопливо вышел из комнаты.
Вета проглотила слезы. Все. Больше нечего бояться. Осужденная Жанна Боваль, добро пожаловать… так, что ли? Прав этот человек – дура. Только обратной дороги нет теперь. Да и не было ее – с самого начала.
Потом все пошло очень быстро. Офицер снял с нее кандалы и заставил раздеться, осмотрел внимательно, нет ли на теле особых примет. Вета, непривычная обнажаться не то что перед посторонними, а и перед матерью, двигалась, словно во сне. Окончательно ее добил вопрос, заданный спокойно и словно между прочим:
- Девушка?
- Что? – не поняла она.
- Ты дура, что ли? – удивился офицер. – С мужиками спала?
- Да как вы смеете! – щеки Веты запылали, но офицер лишь пожал плечами:
- Нашлась недотрога… У нас тут не пансион благородных девиц, возиться с тобой. Я ж тебе по-доброму посоветовать хочу – чем скорее мужика себе найдешь, тем лучше будет. И пригрета будешь, и сыта…
Ей позволили одеться и снова надели кандалы. Потом пришел хмурый мужик с ножницами и остриг ее густые пепельные волосы почти под корень. Вета, оглушенная и раздавленная, молча сидела на стуле и смотрела, как падают на грязную простыню прямые длинные пряди. Сколько унижения… и сколько еще его будет. Да разве можно оставаться женщиной – здесь?
- Вещи свои покажи… - вывел ее из оцепенения окрик.
Так же молча Вета распутала узел, в который были связаны ее нехитрые пожитки.
- Ножа с собой нет?
Она молча покачала головой.
- Бери и айда…
- Куда?
- В барак. Место тебе найдем… Народу, правда, везде тьма, но хоть одно свободное, может, найдем. Ну, а не найдем, будешь пока под нарами спать, не сахарная. Как выбывет кто, мы тебя пристроим…
- Как выбывет? – не поняла девушка.
- А как у нас выбывают, - вздохнул офицер. – Чай, знаешь - сдохнет. У нас по-другому не будет…
Ведя ее чисто выметенным двором, офицер говорил:
- Режим у нас простой. Подъем на рассвете, по колоколу - и на работу. Тут все просто: бери больше – кидай дальше… только вот хилая ты, куда тебя приставят, не знаю. Ну да обживешься, ничего. Работа до заката, в полдень еда, быстренько пожрете – и снова-здорово, кайло да лопата, - офицер засмеялся. – Отбой тоже по колоколу. Бараки после отбоя запирают. Раз в месяц из соседней деревни священник приезжает, так в этот день работа короче – чтоб, значит, помолиться могли. К охране обращаться  «господин конвойный» и кланяться за пять шагов, перед господином комендантом – за десять и шапку снимать. Сюда – видишь? - офицер открыл калитку в невысоком заборе, разделявшем двор на две части, - только в сопровождении солдат. Попадешься одна - тоже плети, вам тут делать нечего, ваша половина там, - он махнул на несколько невысоких, угрюмых, приземистых сараев в отдалении. - Норму выработки тебе определят. За невыполнение – ну, там по обстоятельствам, или жрать не дадут, или тоже плети. За каждую провинность отметка, кто за неделю больше трех наберет – того наказывают. Все поняла?
Вета молчала.
-      Пока ты новенькая, кандалы с тебя не снимут. Недели две походишь, посмотрим, если хорошо будешь себя вести. У нас вообще-то на женщин редко их надевают, только на самых-самых. Будешь смирной – тебе же лучше будет. Нет – пеняй на себя.
Вета молчала.
-      И вот еще что. Насчет мужиков.  Мужик – дело твое, но беременных нам тут не нужно, поняла? Сама головой думай… можешь вон к лекарке сходить – она чего подскажет, - и, поймав изумленный взгляд Веты, добавил: - Это только с непривычки кажется, что некогда тут или возможности нет… а как припрет – быстро время находят. Где только не ловим, - офицер усмехнулся. – И то, мужиков-то много, а баб мало, все ведь люди живые…
Вета молчала.
-      Пытаться бежать отсюда не советую, - продолжал офицер. – Во-первых, поймают сразу, и уж мало-то не покажется. Во-вторых, в наших местах загинуть недолго, летом и то волчья полно, а уж зимой вовсе к самому лагерю подходят. Сожрут в одиночку. Или в скалах заплутаешь, тут дороги-то нехоженые. У тебя ведь бессрочная?
Так же молча девушка кивнула.
-      Что ты головой-то мотаешь? - разозлился вдруг офицер. – Хоть бы слово сказала, гляди, какая гордая…
-      Бессрочная, - выдавила Вета.
-      Ничего, обживешься. Впредь головой думать будешь… Тут тоже люди живут, - он хмыкнул, - хоть и воры-убийцы, а все ж живые…
Перед приземистым и длинным деревянным домом, похожим больше на сарай, он остановился, отворил разбухшую дверь, пропуская Вету вперед.
-      Прямо и налево.
В нос ударил спертый, затхлый запах. Чем пахло, Вета, по отсутствию опыта, не смогла распознать, но вонь показалась ей такой сильной, что потемнело в глазах. Она остановилась, опершись о стену, судорожно вздохнула.
-      Сомлела, что ли? Это с непривычки…  Шагай давай…
Пол выскользнул из-под ног, что-то больно ударило в висок. Узел с вещами вывалился из ослабевших пальцев и откатился в сторону.
- Ишь, нежная какая… - проворчал офицер, переступая через лежащее у его ног хрупкое тело.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #15 - 14.06.2009 :: 10:18:25
 
*  *  *

Высокий, худой, подтянутый мужчина в сером мундире смотрел на Патрика и Яна с откровенной неприязнью. Понять его было можно – мало проблем на голову, еще одной недоставало. Разговаривал он с ними холодно и сухо, но вполне вежливо. Рассеянно просмотрел сопроводительные бумаги, бросил их на стол, поморщился:
- Куда я вас дену? У меня ни в одном бараке свободных мест нет…
Он окинул юношей оценивающим взглядом.
- Добро бы еще крепкие вы были, а то ведь… на здешнем пайке ноги протянете через месяц. Ладно. Поставлю вас пока на верхний уровень, а там поглядим, - и добавил, усмехаясь: - Вы, благородные, поди, и лопату-то в руках не держали никогда…
- Не по чину, - дерзко отозвался Ян. Патрик промолчал.
Комендант кивнул:
- Вот-вот. Только языками работать и можете… Но имейте в виду: народ здесь простой, господскому юмору не обучен. Если не хотите неприятностей, языки попридержите. За грубость охране и начальству у нас плети полагаются. Да и вообще… не столица вам тут, ясно?
Он открыл дверь в коридор и крикнул:
- Варга! Найди там что-нибудь не очень рваное да башмаков две пары…
И повернулся к друзьям:
- Переоденетесь… Ваши кружева да позолота тут быстро облетят. А за серебряные пуговицы и прирезать могут ночью…
Да, подумал Патрик, это он прав. Они уже ловили на себе недоумевающие взгляды. Какими неестественными, чужеродными выглядели здесь, среди одинаково серых лохмотьев, их камзолы – пусть и потрепанные, грязные, но все еще красивые и богатые, отделанные тесьмой и кружевом, слегка обмахрившимся в дороге.
Приземистый, потный комендантский денщик швырнул им ворох тряпья и снял кандалы. Одежда, доставшаяся им, была ношеной, но целой и вполне еще крепкой. И даже по росту, хотя в куртку Патрика можно было завернуть двоих таких, как он, а Яну оказались коротки рукава рубашки. Башмаки – неудобные и грубые, но все-таки лучше, чем легкие туфли, в которых и сейчас не жарко, а зимой, наверное, замерзнешь насмерть. Переодеваясь, Патрик украдкой отодрал от камзола несколько пуговиц, вытащил из карманов припрятанные монеты и кольцо. Пригодятся, подумал он. Когда солдат снова надел на них кандалы – уже другие, с попятнанной ржавчиной цепью, Патрик осторожно просунул под правый браслет рукав рубашки. За дорогу эти браслеты стерли им запястья до багровых ссадин.
Сумерки опустились на лагерь очень быстро, и все вокруг плавало в сером тумане и казалось нереальным, словно во сне. Это не может случиться с ними, нет, они проснутся сейчас, и все будет по-прежнему. По-прежнему, усмехнулся Патрик. Прежней жизни больше нет. У входа в приземистый барак он случайно коснулся руки Яна и почувствовал, как дрожат у того совершенно ледяные пальцы.
- Новеньких принимайте, - буркнул конвойный неизвестно кому и, пригнувшись, вышел.
После полутьмы на улице тусклый свет нескольких лучин казался ярким. Воздух в бараке был мутным, под потолком висел чад – не то от табачного  дыма, не то от спертого, затхлого запаха, не то, казалось, от нечистого дыхания почти полусотни людей. Маленькое, затянутое бычьим пузырем окошко под самым потолком днем, наверное, даже в солнечный день почти не давало света. Длинные, грубо сколоченные двухэтажные нары терялись в темноте.
Оба они на мгновение растерялись. Потом Патрик, подобрав цепь кандалов, шагнул вперед и негромко, но отчетливо проговорил:
-      Бог в помощь…
В тот же миг в бараке стало тихо. Все головы повернулись к ним, множество глаз разглядывало – изучающе, недоверчиво, равнодушно, презрительно.
-      Ну, здравствуйте, коль не шутите, - откликнулся, наконец, один из каторжников – маленький, кривоногий, смуглый, с черными небольшими глазками.
Удивительно ловко он соскочил с нар и подошел к ним, и заходил вокруг, осматривая друзей со всех сторон.
-      Благородные, - протянул он. – А откуда?
Ян и Патрик переглянулись.
-      И так видно, - пробурчал от окна второй – высоченный детина с всклокоченной бородой, одетый лучше других. – Видно птицу по полету, добра молодца по соплям. Столичные, стало быть, штучки… Так? – рявкнул он. – А ну-ка, подите сюда!
Ян и Патрик опять переглянулись - и не тронулись с места.
-      Вам неясно сказано? – гаркнул детина.
-      Где тут места свободные есть? – спросил Патрик так же негромко, словно не слыша его.
-      Ты слышал, что я сказал? – прищурился каторжник. – Или вы, такие гордые, привыкли, чтоб к вам сами на поклон ходили?
Не отвечая, Патрик медленно пошел вдоль рядов, всматриваясь в заваленные тряпьем, рваными одеялами, засаленными куртками нары, выискивая свободное место.
-      Ты! – рявкнул детина. – Ну-ка, проучите их! - обернулся он к двум стоящим рядом – таким же здоровым мужикам, у одного из которых не было правого глаза, а второй носил на лице шрам, начинавшийся у правого виска и теряющийся в нечесаной бороде.
Ян вовремя сообразил, чем дело пахнет, и, расталкивая плечами всех, попавшихся на пути, прорвался к принцу – как раз вовремя для того, чтобы резким ударом сложить пополам шрамолицего, метившего пудовым кулаком Патрику в лицо. Патрик, видимо, тоже все понял и быстро присел, уходя от удара одноглазого, который, не ожидая промаха, наткнулся на приятеля и вместе с ним рухнул в проход.
Ян и Патрик молча прижались спинами, сжав кулаки. Оба в тот момент с благодарностью вспомнили мессира Эжера, учившего их не только благородному искусству фехтования, но и преподавшего азы простонародного кулачного боя – просто так, как говорил он, на всякий случай.
Загомонивший было барак вновь смолк.
-      Та-а-ак, - протянул детина и грязно выругался. – Значит, вот как… Что ж, мы не гордые, мы сами к вам придем… - он слез, наконец, со своего места на нарах и прохромал к ним. – Можем и поклониться, если господа того хотят, - он отвесил издевательский поклон под сдавленные смешки остальных. – Так, что ли?
-      Пошел вон, - холодно и равнодушно сказал ему Патрик.
Смуглый человечек, отскочивший было в угол, снова забегал вокруг них.
-      Не нравится? – тихо поинтересовался он и размахнулся, чтобы ударить, но опустил руку. И заорал вдруг, глядя на Патрика: – Ты, сволочь!! Ты думал, тебе в этой жизни все даром будет, да? Ты думал, только ты имеешь право чужой жизнью распоряжаться? Аукнулись коту мышкины слезки, порадуется теперь твой папаша! Да ты сдохнешь, сдохнешь здесь вперед меня, я еще порадуюсь, на тебя глядя! Есть в жизни правда, есть! – он торжествующе потряс кулаком. – И на твой род нашлась управа, кровопийца!
Словно повинуясь незримому приказу, на них набросились со всех сторон. Каторжники, словно озверев, кидались в свалку, толкая друг друга, стремясь нанести хотя бы один удар. Их было слишком много – с одной стороны, на руку, потому что они мешали друг другу, с другой – кулаками они владели все-таки лучше. Спустя несколько минут и Яна, и Патрика сшибли с ног и, наверное, затоптали бы, если б не ворвался охранник.
- А ну прекратить! – заорал он. – Давно кнута не получали, сукины дети?!
Кнутом прокладывая себе дорогу, охранник расшвырял дерущихся. На полу остались лишь несколько затоптанных мало не насмерть бедолаг да Ян с Патриком, которые, впрочем, почти тотчас поднялись, озираясь, пока не увидели, наконец, конвойного и не опустили сжатые кулаки.
-      Кто начал драку?! – рявкнул охранник.
-      Они, - загомонил барак, указывая на новеньких.
-      Очень интересно, - протянул тот. – Только прибыли – и уже порядки свои устанавливать?
Он наотмашь хлестнул Патрика кнутом. Тот пошатнулся, но устоял. Опустил вскинутые было руки и промолчал.
-      Тебе тоже? – точно так же конвойный хлестанул и Яна, упавшего от боли на колени, и буркнул: – На первый раз достаточно. Всем спать! – рявкнул он, разворачиваясь к выходу.
Хлопнула дверь, на несколько секунд в бараке стало тихо.
-      Откуда… этот… тебя… знает? – выдохнул Ян, осторожно ощупывая лицо. Красная полоса набухала на щеке и виске, чудом не достав глаза. Патрику повезло чуть больше – удар пришелся частью по шее, частью по груди, где спасла одежда.
-      Эй, вы двое! – окликнул их детина. – Вон, там два места есть – одно в углу, одно у двери. За прописку заплатите хлебом, слыхали? По пайке с каждого завтра утром и столько же вечером.
-      Обойдешься, - процедил Ян, идя к двери.
Напрасно он вглядывался в полутьму, ища указанные свободные места. Люди лежали и сидели вповалку, так плотно, что, казалось, нож вставить некуда. Заметив их недоуменные взгляды, тощий молодой парень, почти подросток, сидевший, сгорбившись, почти у самого выхода, чуть отодвинулся, открыв узенькую полоску наваленного тряпья.
-      Здесь можно лечь, - тихо сказал он. – Одному. А второму – там, - и мотнул головой чуть дальше, к углу.
-      Я лягу здесь, - негромко предложил Патрик Яну, - а ты иди туда. Там дует, наверное, меньше…
-      Послушай, - нерешительно спросил Ян у мальчишки, - а нельзя тут с кем-то местами поменяться? Чтобы нам рядом…
Подумав, парнишка кивнул.
-      Давай. Я иду туда, в угол, а ты ляжешь здесь. По пайке хлеба с каждого.
Ян и Патрик переглянулись.
-      Согласны, - хором сказали оба.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #16 - 14.06.2009 :: 10:19:07
 
*  *  *

Первые дни чего-то нового всегда кажутся длинными – это Вета знала по себе. В пансионе, впервые оторванная от дома, очутившаяся среди большого количества девочек – пусть и хороших, ставших затем любимыми подругами, но все-таки совершенно чужих, она не чаяла дождаться первого воскресенья, чтобы забиться в уголок большого сада и, закрыв глаза, полностью отдаться мыслям о доме. Во дворце, в самые первые дни после назначения фрейлиной, дни растянулись, словно резина, и хоть и были они наполнены удивительными и приятными встречами, восторгом, новизной, любопытством, но все же с утра до вечера проходила, казалось, целая жизнь, а ночи казались передышками в недельном марафоне. Круговорот новых и старых, забытых, имен, лиц, событий, запахов и звуков ошеломлял ее, сбивая с ног.
Так же длинно тянулись первые дни тюремного заточения – отчасти, правда, из-за того, что были они совершенно пустыми, наполненными лишь страхом и отчаянием, но никак не событиями. Лучи солнца, проходящие через ее камеру, ползли неимоверно долго. Вета тогда думала, что сполна выпила чашу горя и отчаяния. Как же она ошибалась…
Вечерами и ночами она лежала, пряча лицо в ладонях, и глотала слезы, боясь плакать громко, пока усталость не бросала ее в омут тяжелого сна. Ей все время снился дом. Мама, отец, прежняя жизнь, казавшаяся теперь совсем нереальной, иногда – танцевальная зала и почему-то принцесса Изабель. Вета просыпалась с мокрыми глазами и до рассвета плакала. Рядом сопели, чихали, чесались соседки; несло запахом немытого тела, вонью из полуоткрытых ртов. Днем было тяжелее, но проще –  некогда было думать, нужно вставать, двигаться, жевать пустую похлебку, идти на работу…
В первое утро Вета получила огромный ворох грязного солдатского белья и бадью с водой. Через полчаса на руках вздулись пузыри; ломило спину, Вета задыхалась, а руки и ноги казались налитыми свинцом. Мешали кандалы, путаясь, за все цеплялась цепь. Еще одна прачка – огромная, волосатая баба - косилась на девушку не то презрительно, не то сочувственно, но молчала.
В первый же  день Вета осталась голодной, потому что норму не выполнила даже наполовину. В бараке она упала на нары, совершенно обессиленная, и тихо заплакала. Почему там, на станции, погибла Жанна, а не она? Это было бы быстрее и проще…

Лагерь гранитного карьера, в народе звавшийся Волчьей Ямой, разделялся на две половины. Одна половина вмещала двухэтажный дом, в котором жил комендант, несколько офицерских домов, казарму для солдат и баню для начальства и охраны. К забору примыкала загородка для скота; мычанье коров, крики петухов по утрам придавали всему этому вид обычной деревни.  На веревках сушилось нехитрое бельишко. В стороне – кухня, откуда тянуло запахами то каши, то похлебки, часто пригорелой; потные, распаренные женщины с закатанными по локоть рукавами то и дело сновали из дверей, отмахиваясь от гогочущих солдат. Стоящая чуть поодаль кузница с утра до ночи оглашала округу звоном молотов о наковальню.
Вторая половина – шесть угрюмых, приземистых, длинных  деревянных бараков, отгороженных невысоким забором, – резко отличалась от первой и видом, и даже запахом. Здесь пахло голодом и отчаянием. По периметру забора -  помост для охраны, в центре - небольшое свободное пространство, главное украшение которого – столб и козлы для наказаний и колокол, подававший сигналы подъема и отбоя. Под ногами – камень, на горизонте - скалы, тучи комаров и мух летом, на работу и с работы – строем, при виде коменданта или охраны кланяться, снимая шапки. После отбоя бараки запирают, один день для молитв в месяц и работа в карьере от зари до зари, а зимой – при свете факелов.
Кормился лагерь частью своим хозяйством – многие из солдат держали коров, свиней, птицу; частью тем, что привозили в качестве налога из ближайших – всего день тряской езды на телеге - деревень. В полудне пути от лагеря притулился хуторок, в котором жили семьи солдат. В соседней с лагерем лощине раскинулось кладбище, и хоронили на нем всех рядом – и каторжников, и вольных. Отпевал умерших священник, приезжавший из соседней деревни.
Вета и Патрик с Яном оказались в разных бараках. В одном из бараков был отгороженный тряпьем угол  для женщин. Тряпье, впрочем, существовало лишь для видимости – каждую ночь то одна, то другая из товарок Веты перебиралась под бок к очередному дружку-покровителю. Ночей Вета ждала с ужасом, сжималась в клубочек, то и дело боясь почувствовать чью-нибудь похотливую лапу на своих плечах. Однако пока ее не трогали – то ли присматривались, то ли опасались – благородная, – Бог весть.
На встречи с друзьями просто не оставалось времени. Не было времени даже на то, чтобы умыться. Конечно, и Вета, и Патрик с Яном использовали любую минуту, чтобы хотя бы увидеть друг друга, обменяться беглыми улыбками, а если повезет – перекинуться несколькими словами. В единственный более-менее свободный день в месяц они выискивали место подальше от остальных каторжан – если везло, удавалось относительно спокойно поговорить.
Дом коменданта стоял чуть в стороне от всех остальных построек и резко контрастировал с прочими и внешним видом, и даже, казалось, запахом. В нем пахло хлебом, а в бараках и на центральной «площади» – голодом. Комендант Штаббс, высокий, жилистый, с отменно прямой военной выправкой мужчина лет сорока с небольшим, больше всего напоминал собой стальной клинок.  Светло-серый мундир, прямые седые волосы, небольшие умные глаза цвета стали… даже голос у него был словно металлический. Он появлялся на территории редко, но знал, казалось, все и про всех. Имя его было Август Максимилиан, а история появления здесь – загадочна. Говорили, что когда-то он был офицером гвардейского полка, а сюда попал за дуэль. Говорили, что он авантюрист из морских пиратов, перешедший на сторону короны добровольно, за что его наградили ссылкой сюда. Говорили… много чего про него говорили. Но и боялись, и, как ни странно, уважали.
Но комендант комендантом, а полсотни человек охраны – и солдаты, и штатские надзиратели – представляли собой ту еще публику. Волчья Яма – последнее место, куда нормальному человеку хотелось бы попасть, поэтому сюда, как и осужденных, солдат отправляли лишь отпетых, таких, которым терять было нечего. Основным аргументом у них считался кнут, а наградой – кулак. Не имея возможности драться между собой, нерастраченную энергию они направляли на головы и спины каторжников. Зуботычины считались пустяками, а язык, на котором объяснялись они между собой и с каторжниками, состоял из нормальных слов лишь на одну четверть.
Выживать каждому приходилось в одиночку.
Яну и Патрику было проще, чем Вете, – их двое. Вырванные из привычной жизни, стиснутые, словно прессом, всеми правилами этого жестокого маленького мира, они не расставались теперь ни на минуту, словно боясь потерять то последнее, малое, что у них осталось, словно в каждом для другого жила частица дома. Они почти не разговаривали, потому что вспоминать было слишком больно, мечтать о будущем – безнадежно, а в настоящем не существовало ничего такого, что требовало бы внимания и работы ума. Засыпая, стиснутые со всех сторон чужими людьми, они инстинктивно старались прижаться друг к другу, отодвигаясь от соседей. Шагая в строю, порой касались друг друга локтями, точно проверяя, здесь ли, не исчезло ли то единственное, что еще важно. Работали в паре, хотя сначала их пытались разъединить, поставить с другими – не обращая внимания на угрозы и свист кнута, оба упрямо делали по-своему. Прикрывали друг другу спину при частых и жестоких стычках в бараке, выживая вместе, а не поодиночке.
Это были обычные проверки новичков на прочность, устанавливавшие затем их место в каторжной иерархии. Как во всякой стае, пусть даже собранной в одном месте не своей волей, в бараке существовала строгая лестница отношений, и не дай Бог кому – нарочно или по незнанию – нарушить этот порядок. Даже спальные места на нарах распределялись по строгой схеме.
Самое лучшее – в углу у окна – принадлежало неписанному начальнику, чья власть порой значила больше, чем власть коменданта рудника.  Главарем барака считался Хуглар - тот самый детина, с такой яростью встретивший Патрика и Яна в первый день. Он отбывал на каторге пожизненный срок и обстоятельства своего появления здесь не только не скрывал, но и гордился ими; не без основания – в прошлом подручный атамана знаменитой банды, наводившей ужас на все земли окрест столицы, Хуглар прославился изощренной жестокостью, с которой убивал своих жертв. Двое его товарищей – Сэмджи и Папаха – попали на каторгу с ним вместе, и троица эта за год сумела подчинить себе всех остальных обитателей барака. Оба возлежали рядом со своим королем у окна и ведали распределением спальных мест.
Чуть ниже Сэмджи и Папахи, но намного выше остальных стоял Джар – маленький, смуглый, кривоногий и удивительно некрасивый, похожий на хорька хищной улыбкой. Был он злой, молчаливый и сильный. Откуда он и почему попал сюда, не знал, кажется, никто, кроме Хуглара, который, конечно, об этом не распространялся. Но было в Джаре что-то такое, особенное, выделявшее его из толпы. Умное лицо, правильная, несмотря на ругательства, речь наводили на мысль, что этот человек получил неплохое образование, и в повадках его порой проскальзывало что-то не простонародное. Джар был лекарем. Об этом никто не говорил вслух, потому что сослан сюда Джар был со строгим запрещением лечить, поэтому все делали вид, что о знаниях его никто не догадывается. Благодаря Джару барак легче остальных переносил болезни, быстрее залечивал раны, нанесенные в многочисленных потасовках. В первые дни Ян и Патрик не раз ловили на себе пристальные взгляды этого странного человека – хмурые, не то изучающие, не то оценивающие. Тем не менее, Джар никогда не упускал случая уколоть друзей – и лучше бы уж были кулаки, чем едкие его насмешки.
Средний, серый, уровень составляло большинство – те, кто счел за лучшее не высовываться; не обладавшие достаточной силой или нахальством, но и счастливо умевшие не высовываться настолько, чтобы привлечь к себе внимание. Все они платили дань своему некоронованному повелителю, взамен имея какую-никакую защиту в разборках с обитателями других бараков. Нары, тянувшиеся вдоль стен, были отданы им тоже в строгом расчете, ибо и между собой они были неравны.
На нижней ступени лестницы стояли разные, по каким-то причинам не вписавшиеся в систему и, в основном, молодые, каторжники. Был среди них, правда, щупленький мужик лет за сорок – Верег, ювелир, осужденный за подделку драгоценных камней. Его особенно не трогали – отчасти потому, что из дома приходили ему регулярные посылки, которые самому ему почти не перепадали – большая часть уходила Хуглару, остатками кормился остальной народ. Спал Верег у двери, но в углу, дававшем небольшую защиту от сквозняка и запахов из коридора.  Был Яфф, молоденький парень, тот самый подросток, с которым обменялись местами Ян и Патрик, - изгой, с которым не хотели лежать рядом даже самые презираемые. Попавший сюда за изнасилование восьмилетней сводной сестры, парень этот считался здесь «девочкой» и исправно обслуживал почти весь барак; он занимал самое продуваемое и неудобное место – прямо у входной двери; его же обязанностью было выносить утром черное ведро, источавшее неописуемый аромат и стоявшее прямо под его постелью (ведро, как ни странно, переехало с ним вместе на новое место – к вящему неудовольствию соседей). Был Йонар, калека, к которому, впрочем, относились с некоторой даже жалостью – он лишился ступни три года назад, а до этого принадлежал к «среднему классу» за хитрый, изворотливый ум и способность стянуть все, что плохо лежит. Когда-то он обитал в середине, но потом был сослан ближе к выходу.
Прибывавших «проверяли на прочность» обычно по одному, но с этими двумя дело не заладилось. Будь новоприбывшие обычными осужденными, их, наверное, вскоре оставили бы в покое, наскоро впихнув в какую-никакую нишу человеческих взаимоотношений. Но имена и титулы непонятных новичков сыграли с ними одинаково добрую и злую шутку. С одной стороны, их опасались трогать как все непонятное – а вдруг ошибка, вдруг они снова взлетят на ту высоту, с которой упали было – глядишь, и вспомнят недавних товарищей по несчастью? С другой стороны, каждому грела душу мысль, что вчерашний господин – теперь такой же раб, и как сладко плюнуть ему в лицо, мстя за собственную поруганную жизнь. Их попытались опустить на самый низ, но упрямые мальчишки упорно лезли на рожон и не желали подчиняться не ими написанным правилам. Хлебную дань, установленную Хугларом, - пайка с каждого в неделю – они платить отказались. Первый месяц драться друзьям приходилось почти каждый день; порой не спасало даже грубое вмешательство охраны, не особенно разбиравшейся, кто прав, кто виноват, и угощавшей кнутами всех попадавшихся под руку.
Скоро барак понял, что избивать строптивых новичков почти бесполезно – ума не прибавляет, да и разборки с солдатами мало кому по душе. Возникла мысль об убийстве, но ее отбросили – страшно, вдруг последствия будут, ну их к черту. Что ж, можно пойти другим путем. С некоторых пор у барака не стало более приятного развлечения, как подставить этих двоих под какие-нибудь мелкие придирки со стороны охраны и начальства.
Попадался, в основном, Патрик. Ян гораздо быстрее друга понял, что попытки качать права здесь ни к чему хорошему не приведут, кроме лишения пайка, увеличения нормы и прочих наказаний. Патрик же, в силу особенностей характера,  не мог пройти мимо любой несправедливости, которую, как ему казалось, он в силах был бы разрешить. У него хватало ума не воевать с ветряными мельницами, не выступать против того, что сейчас, по своему положению, исправить он не мог. Но если он видел, как кого-то несправедливо наказали, лишили причитавшегося ему по праву или просто обидели, - влезал, зачастую рискуя нарваться сам. Надо сказать, что уверенный голос и спокойствие выручали его часто; порой бывало достаточно уверенности или бесстрашия, перед которым пасовали те, кто привык иметь дело с более слабыми.  Тем не менее, не раз потом Ян или пытался делиться с другом, оставленным без ужина, своим пайком (Патрик, разумеется, отказывался), или, ругаясь вполголоса, промывал тому кровавые полосы, оставленные кнутами солдат. Гораздо чаще, впрочем, это бывали синяки от кулаков самих же «обиженных».
Ежеминутное напряжение, постоянная готовность к дракам, стычкам, окрикам и ударам ломало душу в стократ тяжелее голода и непосильной работы. Молодость и крепкое здоровье помогало переносить недоедание и физическую нагрузку, и усталость еще не успела превратить их в согнутых, экономных в движениях, вялых стариков. Но как привыкнуть к тому, сколько людей в любое время дня или ночи могут и имеют право унизить, ударить, пнуть тебя, если всю жизнь ты встречал со стороны окружающих лишь уважение и почтительные поклоны. И Ян, и Патрик (тем более Патрик -  наследный принц, подчинявшийся лишь королю-отцу) не могли заставить себя кланяться и опускать глаза при встрече с охраной и комендантом, как того требовали правила. Даже одетые как все, даже в кандалах, обросшие клочковатыми бородками, с уродливо обрезанными волосами, они выделялись из общей толпы и тем самым еще больше бросались в глаза, навлекая на себя новые неприятности. Походка, взгляды, повороты головы и интонации – все выдавало в них господ и оттого злило окружающих, наглядно показывая им, кто здесь для чего рожден. А шваль, в большинстве своем составлявшая обитателей карьера, и сама прекрасно знала, как велика меж ними пропасть, и не любила, когда им напоминали об этом. 
Ни Ян, ни Патрик не делали никаких попыток хоть как-то сблизиться с новыми товарищами. Да у них и не получилось бы этого. Барак отвергал их, как отвергает один биологический вид другой, полностью несовместимый. Смешно было бы надеяться найти здесь друзей, да они и не пытались. В первые месяцы им приходилось едва ли не спать по очереди, ежеминутно ожидая из темноты кулака, ножа или острого камня. Правда, постепенно отношение к ним изменилось.  После того, как принц спас от кнута Папаху, заболевшего и не сумевшего встать по сигналу, спокойно доказав, что любой, даже и ссыльнокаторжный, имеет право на получение лекарской помощи (и процитировав соответствующие статьи указа, которые, разумеется, были здесь известны как «до Бога высоко, до закона далеко»), барак притих. К Патрику потянулись с робкими просьбами объяснить, есть ли у них вот такое и вот такое право, и присвоили  прозвище «Умник». Принц не спорил и не возражал, но втихомолку однажды пошутил:
- Знал бы, что дело так повернется, заучил бы на память весь сборник указов, касающийся осужденных на каторжные работы. А то ведь помню-то только примерно, вот и приходится присочинять.
Интересно, что прозвище это не прижилось, и его сменило другое, звучащее теперь черной насмешкой, - Принц. Кличка эта прочно пристала к Патрику и стала теперь не титулом, а чем-то вроде имени. Крещеных имен здесь придерживался едва ли не каждый десятый, а половина вообще его не помнили. Ян морщился – ему слышалось в этом изощренное издевательство, но Патрик махнул рукой. «Хоть горшком назови, если им от этого легче», - сказал он как-то.
Вечерами, после отбоя, друзья иногда разговаривали шепотом. Первое время они, словно сговорившись, не касались прошлого. Слишком больно было вспоминать, слишком сильный контраст с тем, что их окружало… как много они потеряли, от этого впору в петлю лезть. Потом, когда потрясение улеглось, они обсуждали случившееся по возможности отстраненно, как логическую задачку – просто чтобы не сойти с ума.
- Все равно, - сказал как-то Патрик. – Хоть убейте меня, не могу понять. Ну не было у отца врагов – таких. Недоброжелатели – да, есть, спорных вопросов, сам знаешь, очень много, но чтобы вот так, чтобы ножом…
- Может, Стейф? – предположил Ян.
Патрик мотнул головой.
- Вряд ли. Стейф бы скорее на меня кинулся, а не…
- Кстати, принц, - медленно проговорил Ян, - а тебе не приходило в голову, что враги могут быть не у Его Величества, а у тебя?
- Приходило, - согласился Патрик. – Но… несерьезно все это. Меня до недавних пор в расчет не принимали вообще, я же, - он усмехнулся, - фигура номинальная.
- Это сначала номинальная, а потом реальная. Ты не думаешь, что заговор этот был не на короля, а на тебя, Патрик?
Принц помолчал. Потом кивнул так же медленно:
- Все может быть, но… маловероятно, Янек. Нет, это все-таки на Его Величество…
- Ты знаешь, на кого я думаю, - полувопросительно проговорил Ян.
- Знаю, - кивнул Патрик. – Сам думаю на него, хотя это не в его стиле…
- Почему нет? А если ему нужно было все-таки подставить тебя?
- Зачем? Начнется чехарда с наследованием, с…
- Именно! А в чехарде легче урвать себе кусок.
- Давай подумаем, - оживился принц. – Смотри: допустим, кто-то – сейчас не важно, кто именно – хочет меня убрать. Совсем. Допустим, ему это удается. Тогда получается, что прямых наследников трона – только малыш Август. Который седьмая вода на киселе и не факт, что…
- Но жив король!
Патрик посмотрел на друга.
- Янек… отцу осталось совсем недолго. Думаешь, почему он так торопился передать мне дела? Король умирает, Янек. Лекарь не скрыл от нас, да отец и сам знает: год, максимум два…
- Но тот, кто затеял заговор, может не знать об этом! – перебил Ян. – Он-то рассчитывает на то, что Его Величество проживет в добром здравии еще лет хотя бы пятнадцать… до тех пор, пока не вырастет Август.
- Если даже и так – зачем, Ян, зачем? Зачем вешать себе на шею возможные проблемы в будущем, если их можно избежать?
- А если этот кто-то не хочет видеть тебя на троне? – горячо спросил Ян.
- С чего бы?
- Откуда я знаю? Мало ли с чего! С того, что ты, как дурак, лезешь во всякую бочку затычкой! С того, что ты им не нужен – такой… особенно после истории со Стейфом! А при ныне царствующем короле у него будет еще сколько-то времени для того, чтобы повлиять на события… А  потом может родить сына ее высочество принцесса Изабель – вот тебе и еще один наследник.
- Слишком много «если» и «может», - усмехнулся Патрик, - для того, чтобы решиться на такое. Либо у него должны быть веские причины…
-  Не успели вы поговорить с отцом, принц…
- Не успел, - вздохнул Патрик. – Все равно… слишком много натяжек для такой версии, - и, помолчав, добавил: -  Боюсь, что правды мы теперь уже никогда не узнаем…
- Скорее всего, - вздохнул и Ян.
В другой раз Ян сказал в сердцах:
- Еще немного, и мысль о побеге станет моим единственным утешением…
- Как и моим, - усмехнулся принц, вытягиваясь на нарах и закрывая глаза.
- Так в чем же дело? – оживился Ян.
- Угу… а дальше что?
- Ну… надо подумать…
- Вот именно. Куда ни кинь, вариантов – только клин. В смысле, если побег – то потом или восстание поднимать, или в разбойники… и это без шуток. Ты мечтал о такой карьере?
- Чем не идея? – пожал плечами Ян.
Патрик приподнялся, открыв глаза, и серьезно взглянул на него:
- О чем ты говоришь, Ян? Бунт против законного короля? За кого ты…
- А лучше гнить здесь всю жизнь? – зло перебил его Ян.
- Не лучше, - тихо ответил Патрик. – Но против отца я не пойду никогда. Пусть сколь угодно несправедлив был приговор, но… Его Величество прав просто потому, что он прав. Против отца я не пойду, - повторил он. – Понимаешь?
- Понимаю, - буркнул Ян, отворачиваясь.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #17 - 14.06.2009 :: 10:19:52
 
*  *  *

Климат северо-восточной части страны сильно отличался от мягкого, прибрежного климата столицы. Зима здесь начиналась раньше и тянулась дольше; уже в сентябре наступала осень, а лето было жарче и засушливее столичного. Горная гряда, рассекавшая страну с севера на юг, в какой-то мере защищала от постоянных степных ветров с востока. Но ночи в горах даже летом были холоднее равнинных, и утренний иней мог покрывать траву уже в начале октября.
Нынешняя осень выдалась, однако, удивительно мягкой. Уже кончался октябрь, а солнце грело почти по-летнему, и ярко-синее небо и желтизна листьев разбавляли угрюмое величие гор. Старые каторжане говорили, что такой теплой осени не припомнят за последние лет семь. Ночи были ощутимо холодными, но днем жаркие лучи бросали в пот. Впрочем, в карьере, где не было никакой защиты от палящего зноя, хватало с избытком и этого непрочного тепла. Лето здесь не любили; зимой можно согреться работой, но махать киркой в раскаленном котле карьера летом – удовольствие еще то.
Новичков пугали рассказами о зимних морозах, когда птицы замерзают на лету; о снежных заносах, во время которых, случалось, плутали даже идущие из барака в барак; о волках, подходящих к самому карьеру и нападающих на неосторожных. Рассказывали и о весенней распутице, где ноги утопают в грязи по щиколотку или протекают крыши бараков от тающего снега. Вета слушала такие рассказы вполуха. Ей вполне хватало ужасов нынешних.
Каждый раз, выходя из барака, она с надеждой обводила взглядом площадь. Хоть на мгновение – увидеть, улыбнуться на бегу, чуть заметно махнуть рукой и заметить ответный слабый взмах. Если уж нельзя поговорить, за руку взять… Все трое искали любую возможность, чтобы перекинуться хотя бы парой слов, но удавалось это так редко. Жизнь в бараках текла обособленно, почти не соприкасаясь.
Когда прошел первый шок, Вета поневоле начала присматриваться к товаркам по несчастью. Женщин в лагере было немного – всего около трех десятков человек, и каждая из них прежде была бы последней, с кем Вете хотелось бы завязать знакомство. Она и здесь не стремилась к общению, но невозможно лежать рядом на нарах и не соприкоснуться локтями. Оттого ли, что нравы в бараках разные, или же просто Вета, мягкая от природы, не обладала нахальством и бесстрашием Патрика и Яна и подчинялась более охотно, но ее не испытывали на прочность так, как юношей. А может, дело было в том, что «хозяйка» женской половины барака – худая, стремительная и черная, как грач, отцеубийца Лейла - не прониклась к новенькой особенной ненавистью. Так или иначе, очень сильной неприязни девушка не почувствовала. А лежащая на нарах рядом с ней молоденькая, младше Веты, девочка-проститутка Алайя  испытывала к своей знатной соседке даже некоторое дружелюбие и охотно посвящала ее во все тонкости нехитрого лагерного быта. И, казалось, совсем не обращала внимание на замкнутость и неразговорчивость аристократки. Сама Алайя угодила на каторгу за убийство одного из клиентов, требовавшего особенно извращенных удовольствий; историей этой она охотно поделилась с Ветой в первый же вечер.
Первые две недели тянулись для девушки невыносимо медленно. Потом время побежало быстрее. И когда однажды работа закончилась раньше, и по карьеру прокатился облегченный вздох: «На молитву…», Вета удивилась: всего месяц прошел? Ей казалось, что минула сотня лет.
На центральной площадке выстроились ровными рядами и опустились на колени все – и каторжники, и солдаты, и даже сам комендант. Обнаженные головы, редкие в толпе платочки женщин, склоненные угрюмые лица, распевные слова молитв, произносимые сиплым, но громким голосом. Как не похоже это на скромную церковь пансиона, на роскошные службы во дворце… где теперь отец Анохим, исповедовавший ее в столице? Живет себе, наверное, спокойно… У здешнего священника сизый нос пьяницы, лысина во всю голову и неожиданно густой бас, напомнивший ей вдруг голос короля. Вета чуть подняла голову, осторожно повела глазами по рядам. Вот они, две высокие фигуры рядом… о чем думают? Вспоминают ли прошлое, как она сейчас?
Слезы покатились по щекам девушки. Бог отвернулся от них. Все эти невыносимо долгие дни  она молилась про себя, прося… чего? Теперь уже и сама не знала. Смерти? Грех великий, сказал бы отец Анохим. Сил? Зачем они… десять лет, она или умрет здесь, или выйдет старухой.
На исповеди она не смогла говорить – снова расплакалась. Низенький, толстоватый священник терпеливо ждал – а потом, вздыхая, произнес условные слова, не дожидаясь ответа своей новой прихожанки.
Жить можно и здесь – эту фразу офицера Вета не раз потом вспоминала. Можно. Только если не вспоминать. Забыть, кем ты была до и кем станешь после – если вообще станешь. Можно, если не думать, не чувствовать, задавить в себе все, потому что любая мелочь бьет наотмашь, намного больнее, чем должна бы. Солнце светит – почти как дома. Больно. Мозоли на руках – что сказала бы мама. Больно. Остриженные волосы. Больно. Не думать, не видеть, не слышать. Вечером валиться на нары и переставать быть.
И только редкие, такие редкие взгляды и улыбки друзей искрами вспыхивали в черноте. Вот только жаль, что они всегда вдвоем; если бы хоть несколько минут поговорить с Патриком – наедине.

Один из дней конца октября, все такой же не по-осеннему жаркий, принес ей неожиданные новые переживания. Ранним утром, выходя из барака, увидела девушка идущую от ворот к дому коменданта важную даму в сопровождении нескольких офицеров. Таким неестественным и чужеродным было это зрелище – хорошо одетая, красивая, богатая леди, а не серая и сгорбленная  женщина в платке и истрепанном мешковатом платье, что Вета уставилась на нее в изумлении и несколько секунд стояла, провожая ее взглядом. Презрительное выражение на лице той показалось девушке знакомым… и она охнула, прижимая руки к щекам, и отвернулась поспешно. Господи Боже! Герцогиня Анна фон Тьерри! Или ей мерещится?
Но это действительно была она, герцогиня, и Вета попятилась, заматывая голову платком. Не приведи Боже, узнает! Может, конечно, и пройдет мимо, а может, и спросит, почему под именем Жанны Боваль прячется совсем другая девушка. И что тогда? Уж точно ссылка в другое место, ее разлучат с тем, ради кого она пошла на это. Нет, ни за что! Сгорбиться, измазать лицо золой, чтобы не заметили, не разглядели в оборванке прежнюю фрейлину. Сердце ее гулко колотилось. Зачем здесь эта герцогиня, кой черт ее сюда принес? Зачем же, зачем?
Весь этот день лихорадочное волнение носилось в воздухе. Охрана зверела больше обычного, окрики конвойных хлестали едва ли не ежеминутно, а после работы женщин загнали в барак, велев не высовываться. Визиты важных лиц и начальства радости никому не приносят, тем более, неожиданные. Впрочем, комендант, которого Вета мельком видела у ворот, особенной тревоги не проявлял и казался таким же спокойным и невозмутимым, как обычно. На мгновение Вета даже посочувствовала ему: размещать высоких гостей ему предстояло в своем доме, больше негде, а общаться с язвительной и ехидной герцогиней – счастье, безусловно, великое. Вете, по крайней мере, этого бы не хотелось.
Перед отбоем, однако, ей пришлось выйти на улицу – ее очередь была топить в бараке печь. За дровами нужно идти через площадь к дровяному сараю у ворот, но Вета кралась в обход открытых мест, прижимаясь к баракам, намотав платок до самых глаз и опустив взгляд. Столкнувшись с кем-то по дороге, она машинально извинилась, не поднимая головы, и юркнула было дальше, но крепкая, осторожная рука удержала ее.
- Здравствуйте, Вета…
- Ян! – поднимая голову, воскликнула девушка радостно и остановилась, забыв про дрова. И удивилась – один! - Ох, Ян… как я рада вас видеть!
- Взаимно, - улыбнулся виконт и торопливо огляделся. – Давайте отойдем в сторону и хоть минуточку поговорим…
Оба спрятались за угол барака.
- Как вы, Вета? – ласково спросил Ян. – Здоровы?
- Вы один? А где Патрик? – вырвалось у Веты.
Ян помолчал, улыбка слетела с его лица.
- Что-то случилось? – встревожилась девушка.
- Разве вы не знаете? Наш принц в очередной раз влип в историю, - ответил он невесело.
- Где он? – резко спросила Вета.
- Тише, - Ян осторожно взял  девушку за руку. – У столба...
- Где?! – с ужасом переспросила Вета. – За что?
Попасть к столбу считалось самым тяжелым наказанием – по крайней мере, среди женщин. Наказанного притягивали за высоко поднятые над головой руки к деревянному столбу, стоящему в центре лагеря, и оставляли на ночь или на сутки – в зависимости от провинности. За несколько часов все тело деревенело от неподвижности, нельзя было ни на минуту ни расслабиться – железные браслеты впивались в руки, ни уснуть, а пытка бессонницей считалась самой страшной – утром-то на работу, и норму спрашивали по всей строгости, невзирая на то, где ты провел ночь – в бараке ли на нарах, или у столба. Рядом со столбом стояла бадья с водой и ковш, но осужденный не мог сам дотянуться до него, и все зависело от милосердия солдата, охранявшего несчастного: захочет – даст напиться, а нет – терпи. Если прибавить к этому дождь, ветер или зной, кучи насекомых весной и летом, то становилось понятно, почему попасть к столбу считалось самой страшной карой.
- За что?? – с ужасом переспросила Вета.
Ян хмыкнул.
- Знаете – сегодня утром пожаловало высокое начальство?
- Знаю, - кивнула Вета. – Среди них герцогиня фон Тьерри… только я ее не видела, нас загнали в барак и приказали не высовываться... слава Богу, я так боялась, что она меня узнает! 
- Нужны вы ей, - фыркнул Ян. – Помните, тогда, на балу  – помните, какими глазами она на наше высочество смотрела?
Вета невесело рассмеялась.
- От нее аж искры летели тогда. Только он ей – ни слова, ни полслова…
- Да, - кивнул Ян. – Что вы, Патрика не знаете? Он же обручен был…
Вета опустила голову.
- Словом, все это дело прошлое, а вот теперь... черт ее знает, зачем она пожаловала. После работы выстроили нас возле барака, пошла она вдоль рядов… Возле нас остановилась, Патрика увидела… Узнала сразу. Подошла к нему вплотную и что-то тихо сказала… с улыбочкой такой мерзкой. А он ей ответил, спокойно очень, и тоже ни слова не разобрать… по-моему, на латыни. Мы с ним стояли не рядом, а через несколько человек друг от друга, я и не понял, что  именно. Герцогиня даже в лице переменилась, отпрянула от него да как завизжит: «Негодяй! Хам!» - и бац! пощечину ему. Патрик – заметьте, очень осторожно и аккуратно – ее руку удержал и опять что-то говорит – и опять не слышно, что именно. Тут мадам вовсе чуть удар не хватил. А генерал, ее сопровождающий, обернулся к Штаббсу и говорит: «Примерно наказать грубияна…». Ну и…. Десять плетей и – к столбу на всю ночь. Вон, стоит теперь, - он мотнул головой в сторону площади и горько усмехнулся. – Знаете, как народ радовался…
- Чему?!
- Ну, как же… Господина, пусть и бывшего, - и плетями. Он теперь такой же, как все здесь… преступник, которого можно унизить или вообще засечь до смерти. Бальзам на душу… Били-то при всех. Так эти…  кричали: «Так ему, так ему! За нас за всех! Еще добавьте!». Глас народа, - он выругался и виновато посмотрел на девушку.  – Простите, Вета.  Ладно, капрал вмешался. Неужели вы ничего не слышали? А Патрик… он даже не вскрикнул ни разу… только губы искусал…
- Господи… - прошептала Вета, - а я ничего не знала… не слышала... видела – у столба кто-то стоит, но не обратила внимания. - И дернулась: - Пойдемте, Ян…
- Куда?
- Мне нужно его увидеть!
- Вета, - Ян осторожно задержал ее. – С наказанными запрещено разговаривать. К нему все равно не подпустят никого…
- Пусть! Мне нужно его увидеть!
- Вета… - Ян разговаривал с ней осторожно и ласково, как с больным ребенком. – Поверьте мне, ему от ваших визитов будет не легче, а совсем наоборот. Вы же знаете, Патрик не выносит жалости.
Она опустила голову.
- Но хоть что-нибудь я могу для него сделать?!
- Самое лучшее, что мы можем, - терпеливо сказал Ян, - это сделать вид, что ничего не произошло. Честное слово.
Вета подняла на него глаза, полные слез. Ян усмехнулся и осторожно погладил ее по плечу.
- Идите, Вета. Скоро отбой.
Вот-вот должен был пробить колокол. Возвращаясь торопливым шагом в барак, Ян сделал круг и пошел по центральной площадке. Солнце уже село, одинокий факел разбрасывал по площади причудливые тени. Неподвижная высокая фигура у столба, казалось, сливалась с деревом.
Ян огляделся. Солдата рядом не было – не то отошел, не то отозвали. Ян быстро подошел.
Патрик услышал шаги, но не обернулся. Он стоял, прислонившись лбом к столбу, и только время от времени шевелил поднятыми над головой руками. В неярком свете факела отчетливо виднелись на его обнаженной спине следы плетей. Рубашка валялась рядом.
- Патрик… - тихо позвал Ян.
Тот обернулся – и чуть улыбнулся прокушенными, вспухшими губами.
- Ты…
- Ты… как? – пробормотал Ян, не зная, что сказать.
Патрик фыркнул.
- Лучше всех! Только никто не завидует…
- Пить хочешь?
- Очень, - Патрик облизнул губы, поморщился. - Солдат за водой пошел, сейчас вернется. Не переживай, у меня охранник нормальный, зря не зверствует. Наоборот. Говорит мне: «Ты, парень, не стой столбом, ты руками шевели, шевели, и с ноги на ногу переминайся, чтоб кровь не стояла. А то потом встать не сможешь». Вот я и… танцую, видишь… - он опять чуть улыбнулся и добавил: - Иди-ка ты отсюда, друг любезный, а то не ровен час увидит кто – и встанем рядом, как два аиста, на всю ночь. Иди, иди…
- Иди, иди, - прогромыхал рядом гулкий бас, - он верно говорит, гуляй, парень. Я ничего не видел, но и ты совесть имей, не красуйся здесь…
Пожилой, кряжистый солдат в расстегнутом мундире тяжело поставил рядом со столбом деревянное ведро, полное воды. Деревянным ковшом зачерпнул от души, поднес щербатый край к губам Патрика. Тот дернулся, припал – и, захлебываясь, стал жадно пить, торопясь и кашляя.
- Тише, тише, - пробурчал солдат. – Не все сразу, а то проку не будет. В рот воды набери – и держи ее, чтоб смочить и язык, и горло. И осторожнее - холодная. Эх, вы… графья вельможные, всему вас учить надо…
Следующий ковш солдат вылил на голову Патрика. И, обернувшись, напустился на Яна:
- Ты тут еще? А ну, пошел вон, а то щас начальство крикну!

Утро было ясным и очень холодным. Ян торопливо одевался, надеясь до того момента, как погонят на работу, еще раз забежать на площадь. Но разбухшая дверь барака отворилась, и он увидел Патрика. Уже одетый, тот шел, почему-то улыбаясь, обычной своей походкой, и только внимательный взгляд рассмотрел бы в его движениях скованность.
- Привет, - сказал принц, подходя.
- Вернулся, - зло пробурчал рядом Джар. – Мало, значит, всыпали…
Патрик не обратил внимания, хлопнул Яна по плечу.
- Ты почему такой кислый? Не выспался, что ли?
- Ты как? – спросил Ян, вглядываясь в его лицо.
Принц был серо-бледный, под запавшими глазами залегли темные круги. Но он улыбался – вот что самое странное.
- Слушай, Янек, я таких птиц на рассвете слышал! – сообщил Патрик со странным восторгом. – Ей-Богу, никогда не знал, что они поют так здорово. Помнишь, у нас в саду жил один соловей? Тоже ведь пел, но чтоб так – никогда. А еще – тут такие, оказывается, звезды по ночам – с ума сойти! Вот бы месье Бовэ сюда, он бы от зависти телескоп разбил…
- Погоди… - пробормотал Ян. – Ты сам-то как? Ты в порядке?
Патрик перестал улыбаться.
- Раскрой глаза и перестань меня жалеть, - тихо и резко сказал он. – Ты думаешь, я спятил? Янек, мне очень плохо. У меня зверски болит все на свете, я замерз, как не знаю кто, и спину огнем жжет. И если я перестану смеяться, я упаду прямо здесь же и начну выть, как побитый щенок. Но они, - он мотнул головой в сторону, - этого от меня не дождутся. Понял? Поэтому прошу тебя – перестань…
- Понял, - с облегчением пробормотал Ян.
Весь этот день Патрик был таким же, как обычно. В строю, когда гнали на работу, вполголоса комментировал особенно выдающиеся реплики конвоира – и соседи молча давились хохотом. Так же помогал калеке Йонару нагружать тачку, невзирая на его возражения. Так же яростно работал киркой и лопатой. И только Ян видел, какой синеватой бледностью наливается его лицо, как дрожат руки и срывается дыхание. Их поставили сегодня на самый нижний уровень, в воздухе висела белесая пыль, и уже через несколько часов обоих скручивало кашлем.
Незадолго до перерыва на обед, вывалив очередную порцию камня в бадью подъемника, Ян угодил колесом пустой тачки в яму и опрокинул свое «транспортное средство» набок. Ругаясь, он пытался перевернуть тачку, когда рядом с ним загрохотали деревянные колеса, и крепкая рука схватила оглоблю рядом с ним. Джар легко поставил тачку в нужное положение, крепко выматерился на «вельмож, которые ни головой, ни руками работать не могут» и вдруг сказал Яну тихо:
- Передай своему приятелю, пусть он не рвется так, а то сыграет куда подальше уже к вечеру…
- Что? – Ян сжал кулаки. – Ты…
- Погоди, - Джар успокаивающе положил руку ему на плечо. – Ты не о том подумал, парень. Я просто хотел сказать, пусть этот принц недоделанный немножко побережется и не скачет, как конь.
Ян молча и непонимающе смотрел на него.
- Смотри, - Джар вздохнул, - твой приятель сейчас пытается доказать всем, и самому себе тоже, что ему бессонная ночь у столба и десять плетей – тьфу. А его умный организм так не считает и сопротивляется изо всех сил. Наверняка у него уже жар начинается…  Умному организму сейчас надо бы полежать в уголочке, а глупый хозяин не дает. Хозяин держится на ногах только на силе воли и на упрямстве. Знаешь, что это такое? А сила воли не бесконечна, и упрямство тоже. И если этот умник будет рвать жилы, то он или, потеряв осторожность, вниз сыграет, или же, вернувшись в барак, свалится так, что наутро не встанет. И заработает очередную порцию… неприятностей. Поэтому пусть он перестанет работать, как каторжный, - Джар усмехнулся, - и царапается потихонечку. Ясно? Мы прикроем.
В продолжение этой тирады Ян совершенно ошалело смотрел на угрюмого, иссеченного шрамами каторжника, легко и спокойно разговаривавшего с ним на языке придворных мудрецов.
- Что смотришь? – Джар хмуро сплюнул. – Думаешь, откуда я такие слова знаю?
- Нет, но… - Ян все еще не мог прийти в себя.
- Ты, умник, про такого Джаргеддина абу-Альхейра слышал?
Ян потряс головой. Это имя было при дворе запретным уже лет десять, но несколько рукописей в дворцовой библиотеке были написаны этим странным человеком – лекарем, мудрецом, ученым, обвиненным в черной магии десять лет назад, лишенным прав и титула, высеченным публично на главной площади и сосланным… куда именно, никто толком не знал. Мальчишками они с Патриком пытались выяснить подробности того громкого дела у дворцового лекаря, но тот отмахнулся испуганно и закрыл рот ладонью. Тем не менее, в столичных госпиталях потихоньку продолжали пользоваться лекарствами, составленными по рецептам знаменитого Джаргеддина, и нынешнее поколение лекарей не раз поминало его добрым словом.
- Это… вы? – выдавил Ян.
- Я, - тихо сказал Джар. – Что, не похож? А я ведь тебя знаю, Ян Дейк. Помню тебя… И принца вашего помню. И…
Рядом свистнул кнут надсмотрщика.
- Что, крысьи дети, встали? А ну живо за работу!
- В общем, ты меня понял, - заключил Джар и покатил свою тачку к подъемнику.
День растянулся, как дорога в пустыне. Вечером, выбравшись наверх, Ян полной грудью вдохнул такой свежий здесь воздух и на мгновение закрыл глаза. На небе уже высыпали первые звезды. Ян обернулся к Патрику - и увидел, что тот шатается.
Загребая башмаками густую пыль, колонна каторжников потянулась к лагерю. Бодро топающие рядом солдаты закинули арбалеты за плечо и громко гоготали, обсуждая удовольствия завтрашней увольнительной.
- Ох, как я сейчас буду спать, - сказал Патрик мечтательно, тоже запрокинув голову и глядя в небо. – Сейчас как упаду и как усну…
- Эй! – раздалось сзади. – Кто тут у вас Патрик Дюваль?
Ян осторожно толкнул принца кулаком в бок и прошептал:
- Кажется, опять тебя…
- К коменданту! – закончил, подбегая к строю, щуплый молоденький солдат. – Срочно!
- Какому черту я опять нужен, - процедил Патрик сквозь зубы, выходя из строя.

Продолжение следует
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #18 - 14.06.2009 :: 11:08:43
 
*  *  *

- Ну, здравствуйте, ваше высочество, - услышал он, войдя, и повернулся на голос.
Герцогиня Анна фон Тьерри стояла у окна, выделяясь изысканностью и хрупкостью осанки на фоне мутного стекла. Рыжие ее волосы были забраны в высокую прическу, зеленое платье подчеркивало все линии фигуры. Патрик машинально подумал, что декольте дамы могло бы быть менее откровенным. Герцогиня смотрела на него ярко-зелеными глазами и улыбалась. Коменданта в комнате не было.
Патрик коротко и неглубоко поклонился, подхватив цепь кандалов.
-Здравствуйте, мадам, - ответил он.
Она смотрела на него с насмешкой, смешанной с жалостью.
- Гордый принц, - проговорила Анна, - до чего довела вас судьба. Сейчас вы больше похожи на юного бродягу-оборванца.
- Да, мадам, - равнодушно ответил Патрик.
- Вас это совсем не интересует? – чуть удивленно спросила герцогиня.
- Нет, мадам, - ответил он все так же равнодушно.
После паузы Анна отошла от окна, указала на стул.
- Садитесь, ваше высочество. Вина хотите?
- Нет, благодарю. – Патрик прислонился было к стене, но вздрогнул, выпрямился. Опустил скованные руки, обвел взглядом небольшую, аккуратную и строгую комнату. Посмотрел на герцогиню: - Я вас слушаю, мадам. Чему обязан?
Анна села к столу. Несколько секунд она всматривалась в лицо юноши, потом проговорила:
- Что ж, значит, к делу. Не стану вас задерживать, Патрик. Я имею честь предложить вам деловое соглашение.
- Я весь внимание…
- Предлагаю вам вот что, - Анна опять вскочила, отошла к стене. – Хотите уехать со мной?
- Куда?
- Патрик, я хочу вам помочь, - заговорила герцогиня, поглядывая на дверь. – Я могу… в моей власти вытащить вас отсюда. Я увезу вас за границу, вы возьмете новое имя, вас никто не станет искать. Принц Патрик умер – и все дела. Вы умны, образованны, вы можете поступить на службу или в гвардию… ну, не знаю, там будет видно. Без средств к существованию не останетесь, это я вам обещаю. У вас будет свой дом, вы сможете жить свободно, Патрик… - она умолкла. Посмотрела на него. – Вы согласны?
Патрик медленно проговорил:
- Что я буду должен?
- Что? – не поняла Анна.
- Предполагается, что все это я получу не даром. Что я буду должен вам взамен?
Герцогиня усмехнулась.
- Вы умны, принц. Хорошо, я скажу. За это вы должны будете остаться со мной, пока я этого хочу.
Патрик помолчал.
- То есть…
Анна подошла к нему.
- Патрик, мы взрослые люди, так что не будем играть словами. Вы станете моим любовником – вот, что я хотела сказать. До тех пор, пока я этого хочу.
Он усмехнулся.
- С этого и надо было начинать…
- Патрик… - Анна подошла еще ближе, коснулась его рукава. – Принц, я… я люблю вас, разве вы еще не поняли? Я хочу вас так, как только может женщина хотеть мужчину…
- Вот этому я верю, - проговорил он, не двигаясь.
- Патрик… уедем отсюда, уедем! Нам будет хорошо вместе, поверьте. Я дам вам все – свободу, деньги, почет, спокойную жизнь... женскую ласку, наконец. Я многое могу, вы не будете разочарованы.  Многие мужчины мечтали бы оказаться на вашем месте. Я знаю, у вас была невеста, но… она ведь потеряна для вас, вы же понимаете. Я хочу спасти вас, я хочу помочь вам! – Анна гладила его по щеке.
Патрик отстранился, отошел к окошку.
- Что вы мне ответите? – спросила герцогиня.
- Отвечу «Нет», - тут же отозвался Патрик.
- Но почему?!
- По двум причинам, сударыня.
- Каким же, о Господи?
- Первая: я не могу оставить здесь своих друзей.
- Кого?
- Своих друзей, мадам. Здесь, со мной, Ян Дейк и…, - он запнулся, -  Жанна Боваль. Я не смогу их оставить.
- Но, Патрик… ну, хорошо, я что-нибудь придумаю. Жанна – это такая черненькая, высокая, да? Не обещаю насчет девушки, но Яна я точно смогу вытащить, обещаю… Ну, а вторая причина?
- Вторая – я не торгую любовью, мадам.
- Что?! – прошептала она.
- Я не торгую любовью, мадам, - отчетливо проговорил принц. – Я не люблю вас, простите. И не смогу дать вам того, о чем вы просите.
Несколько секунд герцогиня не могла вымолвить ни слова.
- Ты… ты… - она задыхалась от ярости. – Ты хоть понимаешь, дурак, от чего ты отказываешься?
- Понимаю, мадам, - невозмутимо ответил Патрик.
- Идиот! Я предлагаю тебе – свободу! Ты понимаешь? Сво-бо-ду!!
- Я вполне свободен и здесь, - он пожал плечами.
- Да неужели? – язвительная улыбка исказила ее лицо. Она шагнула к нему, дернула цепь кандалов так, что принц вздрогнул и зашипел от боли. – Это ты тоже называешь свободой? Эту дыру, где каждый…
- Кандалы, мадам, - сказал он, улыбаясь, - ни чувств, ни мыслей не сковывают. А все остальное мне неважно.
- Тебя забьют здесь до смерти, - сказала она сквозь зубы, приближаясь вплотную, так, что Патрика обдало запахом ее терпких духов.
- Значит, это судьба, - пожал он плечами.
Анна резко метнулась к столу. Дрожащей рукой наполнила бокал вином, залпом выпила и несколько минут стояла, не двигаясь. Молчал и Патрик.
Потом она обернулась к нему и криво улыбнулась.
- Ладно, принц… Забудем.
- Простите, мадам, - поклонился он, - но…
- Ладно, все. Нет – значит, нет.
- Простите…
- Патрик, - она овладела собой, - я попрошу вас никому не говорить о нашем разговоре.
- Разумеется, мадам… Вы что-то еще хотите сказать мне?
- Да… еще, - она виновато улыбнулась, - еще я прошу вас об услуге. Сделаете?
- Я весь внимание, мадам, - снова склонился он.
- Послезавтра я уезжаю и… неизвестно, когда еще приеду в вашу страну. Поужинайте со мной сегодня, хорошо? Не откажете? Бог знает, когда еще мы увидимся. Только ужин – ничего более. Вы и я, на двоих. Вас не затруднит?
- Благодарю вас, мадам, - тихо сказал Патрик. – С удовольствием. Только…
- Что?
- Если можно, то не сегодня, а завтра.
- Но… почему?
Патрик смущенно улыбнулся.
- Я не спал ночь и… боюсь, что вместо галантного собеседника вы получите сонного сурка. Я на ногах не стою…
- Ах да, простите. Да, конечно, я не подумала. Тогда завтра, хорошо?
- Хорошо.
- С начальством я договорюсь. Спасибо вам, Патрик…
- Не за что, мадам, - он поклонился на прощание и повернулся, чтобы уходить, но Анна задержала его. С женской жалостью коснулась его щеки кончиками пальцев.
- Похудел-то как…  Все, иди, иди.

Выйдя во двор, Патрик пошатнулся и едва удержался на ногах. Почти теряя сознание, налетая на встречных, побрел он к бараку и еле добрался до своего угла на нарах. Спать, спать. Только спать.
- Что? – налетел на него Ян. – Что от тебя хотели?
- Завтра, Янек, - пробормотал принц, падая на нары и отворачиваясь к стене. – Все завтра. Спать…
Чернота накрыла его с головой.
Патрик не слышал ничего – ни сигнала побудки, ни возни соседей, ни окриков дневальных. Ни появления сердитого солдата, который подошел к нему как раз в тот момент, когда дневальный собирался пнуть его ногой. Солдат хмуро объявил:
- Этого велено сегодня не трогать и на работу не гонять.
Ян озадаченно пожал плечами и тоже отступился.
Солнце уже давно прочертило барак косыми лучами, когда Патрик открыл, наконец, глаза и с удивлением огляделся. Дело, кажется, близилось к обеду… или нет, уже намного больше. Тупо гудела голова, знобило. Тихо, только снаружи едва слышны голоса. Где все? Его не тронули, не сдернули на работу? Но почему?
Несмазанная дверь со скрипом отворилась, в комнату вошел, пригнувшись, старый солдат, стороживший его прошлой ночью у столба.
- Где тут Дюваль? Ну вот, ты и есть. Спишь, что ли? Царствие небесное проспишь. Вставай, пошли.
- Куда?
- На кудыкину гору. Вставай, тебе говорят.
Осторожно Патрик перекатился на бок и встал. Он уже догадывался, в чем дело. 
Его привели в отдельный барак, служивший охране и начальству баней. Сейчас в нем было пусто, гулко и зябко. Звеня ключами и гулко кашляя, солдат снял с него кандалы, и Патрик с наслаждением развел руки, вспоминая заново свободные движения.
- Не радуйся, - пробурчал солдат, собирая и укладывая цепи, – не надолго. Раздевайся вон и топай мыться. Мыло, мочалка, гребень – все на лавке, тазы у стены. И клочки твои с физиономии сбрить надо… Вымоешься – не одевайся, погодь, я лекаршу приведу.
Есть ли большее счастье на свете, чем тишина, горячая вода и возможность помыться, не торопясь, без окриков охраны? Патрик долго мылился, с наслаждением обливался теплой водой, осторожно касаясь мочалкой плеч и стараясь не дотрагиваться до исхлестанной спины. Потом солдат велел ему сесть и, повязав грязный передник поверх мундира, начисто выскоблил щеки и подбородок острой бритвой. Мелькнула мысль: «Чуть бы глубже!», и Патрик горько усмехнулся.
Когда он вышел из мыльни, зябко ежась и кутаясь в полотенце, в коридоре ждала его невысокая решительная женщина в белом переднике поверх черного потрепанного платья. «Лекарка», - догадался Патрик.
- Ты, что ли? – сурово спросила женщина. – Ну-ка, покажись. Да не жмись ты… что я, мужиков не видела голых, что ли? Так… штаны надевай и иди за мной.
Она привела его в маленькую комнатку, примыкавшую к бане. В комнате было чисто, почти пусто и пахло чем-то сладковатым и тревожным. Патрик опустил узел с одеждой на широкую лавку и вопросительно взглянул на женщину.
- Меня зовут Магда, - сказала она, не глядя. – Я лекарка здешняя.
- Магда, - гулко кашлянули у двери, - ты его, главное, в красивый вид приведи, чтоб госпожа не испугалась. Вон, гляди, руки-то у него какие полосатые…
- Иди отсюда, дядя Берт, - так же, не глядя по сторонам, отозвалась женщина, звеня пузырьками. – Сама знаю.
Солдат потоптался у двери и вышел.
- В общем, так, принц… или кто ты там, - сказала Магда, подходя к нему со склянкой и ворохом чистого полотна. – Бинтовать спину я тебе не буду, потому что бесполезно. Смажу, аккуратненько прикрою чистым полотном, и больше ничего не сделаешь. А руки перевяжу, чтоб и правда госпожу не пугал.
Патрик опустил глаза на темные рубцы, оставшиеся на запястьях от кандалов, и вздохнул.
- Ложись давай… и постарайся не дергаться. Хочешь орать – ори, только не дергайся и мне не мешай. Иначе колотушкой по голове огрею, понял?
- Понял, - пробормотал он, укладываясь на лавку и вцепляясь зубами в костяшки пальцев.
… - Ну, вот, - заключила Магда через какое-то время, - вполне прилично. Болит?
- Ммм… - промычал Патрик.
- Поболит – и перестанет. А ты молодец, не пикнул даже… Теперь выпей вот это, - она протянула ему щербатую чашку, - чтобы лихорадку снять. Завтра скажу солдату, чтобы привели тебя еще раз. Одевайся…
Одежда была чистая, глаженая и по размеру. Боже мой, а он и забыл, какое это счастье – чистая красивая одежда, плотно и ловко обхватывающая тело. Серебристый камзол с голубой вышивкой на широком воротнике, чистые серые чулки, голубые панталоны, голубые туфли с пряжками… И – парик, с точностью воспроизводивший его прежнюю волнистую золотую копну. Патрик тихонько рассмеялся. Ну, конечно, вряд ли Анне фон Тьерри могла понравиться нынешняя его прическа – едва пробивающийся светлый ежик, колючий и некрасивый. 
- Магда, у тебя зеркало есть? – спросил он, застегивая пуговицы на камзоле. Рукава, обшитые кружевом, аккуратно прикрыли бинты на запястьях.
Женщина обернулась – и замерла.
- С ума сойти… - вымолвила она и зачем-то смущенно поправила черные волосы. – Какой же ты… Значит, ты и вправду принц?
- У тебя зеркало есть? – снова спросил Патрик.
- Откуда… - она опустила голову. – Нет, конечно… Хочешь – вон в тазик с водой посмотрись…
- И так хорош, - снова раздалось от двери. – С ума сойти! Меня прямо так и тянет поклониться, - солдат вздохнул. – Эх, парень… Ну, пошли, что ли… твое высочество.

Патрик давно не был так счастлив, как в этот вечер. Он забыл обо всем на свете. Осталась только уютная теснота комнаты, хрусталь бокалов, высокое золото свечей, ронявших отблески на рыжие волосы его собеседницы. Тишина, темнота по углам, терпкая сладость вина и звон столового серебра. И – смех красивой женщины напротив, непринужденные изящные разговоры, состязания в остроумии. Герцогиня фон Тьерри еще в столице показала себя замечательно эрудированной и умной собеседницей. Злость на нее ушла, и теперь Патрик просто наслаждался беседой. С ней приятно было спорить, она не обижалась на шутки и с удовольствием подхватывала цитаты из сочинений древних авторов. И Патрик уже не помнил, что за дверью – грубые окрики солдат и бессмысленный рабский труд, что по окончании этого ужина его снова ждут кандалы и грубые нары в бараке, что он уже давно – не его наследное высочество принц Патрик, а осужденный каторжник, существо без чести и без воли. Достаточно было нескольких теплых и умных слов, чтобы спала сковывавшая его скорлупа вечной настороженности и отчаяния, чтобы он вновь стал самим собой – веселым мальчиком, принцем, привыкшем к всеобщей любви.
Вот только бинты на запястьях напоминали об ином. И спина при каждом неосторожном прикосновении к спинке стула или к стене вспыхивала болью.
Патрик так изголодался, что едва сдерживался, чтобы не наброситься на еду, как дикий зверь, забыв и об этикете, и о приличиях. Анна заметила это и сказала с легкой насмешкой:
- Принц, оставим пока разговоры. Ешьте, я вижу, вы голодны. – И добавила смущенно: - Я могла бы и сама догадаться…
- Мадам….
- Анна, Патрик. Сегодня – просто Анна. Здесь нет никого, кроме нас с вами, а нам сейчас не нужны чины, верно? Ешьте, не стесняйтесь.
«Ну уж, не дождешься», - подумал Патрик. Он еще не забыл, как управляться с дюжиной столовых приборов, и смог овладеть собой настолько, что даже поддерживал застольную беседу. А мелькнувшее во взгляде Анны восхищение его выдержкой доставило ему почти детское озорное удовольствие.
Герцогиня, как оказалось, недавно была в столице, а потому смогла рассказать ему о том, что его сейчас больше всего мучило, - о матери, отце и о том, что говорят люди о случившемся в стране.
- Многие не верят в вашу виновность, принц, - говорила Анна фон Тьерри. – А кто-то просто делает вид, что верит. Ходят слухи о злом чудовище, которое околдовало вашего отца.
- И кто же это чудовище? – усмехнулся Патрик. – Невидимка из детских сказок?
Анна внимательно посмотрела на него.
- А вы сами не догадываетесь?
Наступила тишина. Тихо потрескивали свечи в высоких подсвечниках.
- Догадываюсь, - тихо ответил принц. – Более того… догадывался и раньше и… хотел открыть отцу глаза на… на происходящее. Но не успел.
- Именно, принц, - кивнула Анна. – ОН успел раньше.
Патрик сжал в пальцах рукоять ножа.
- Что же теперь ОН  поделывает?
Анна оглянулась на дверь.
- Патрик… Мне-то все равно, я иностранная подданная и могу не опасаться ни яда, ни кинжала. Но вот уверены ли вы, что нам стоит здесь говорить об этом? У всяких стен есть уши. А я сказала вам уже достаточно…
Патрик помолчал.
- Честно сказать, Анна, мне уже все равно. У меня сейчас восхитительное положение – дальше виселицы не пошлют. Убить меня они, видимо, не могут – иначе прикончили бы давно. А все остальное… не так уж страшно. По совести говоря, я даже смерти теперь не боюсь – по сравнению со всем этим, - он осторожно повел плечами, - она порой кажется избавлением.
- Вы уже не надеетесь? – тихо спросила Анна. – А как же…  ваша матушка?
Патрик долго молчал, вертя в руках яблоко.
- Мама поверила в мою виновность, - сказал он, наконец. – И это страшнее всего…
- Вы ошибаетесь, Патрик, - горячо заговорила герцогиня. – Быть может, так было в самом начале, но теперь… теперь она раскаивается.
- Нет.
- Да, Патрик. Я видела ее. Она пытается сделать для вас хоть что-нибудь…
- Поздно.  Поздно, - горько проговорил принц. – Если бы хоть чуточку раньше. Если бы она пришла ко мне хотя бы проститься… А теперь… я не смогу поверить и сделать вид, что ничего не было.
- Принц… это ваша мать.
- Анна, - он жестко взглянул на женщину, - простите, но это мое дело.
- Хорошо, - после паузы сказала Анна. – Поговорим о другом.
- Скажите мне, - с заминкой произнес Патрик, - как себя чувствует король?
- Его величество поправляется, - ответила с неохотой женщина, - но очень медленно. И, если честно, он сильно сдал. Постарел лет на двадцать, теперь это разбитый, тяжело дышащий старик. Вся эта история сильно ударила по нему.
- Еще бы, - вздохнул Патрик.
- Говорят, - женщина понизила голос, - что… ээээ… ОН потихоньку спаивает короля. Но! – она подняла палец вверх, - я вам этого не говорила.
- Мне нужно бежать отсюда, - тихо сказал Патрик.
- Что? – переспросила, не расслышав, Анна.
- Неважно, простите. Ну, а Изабель?
- О! – улыбнулась герцогиня, - принцесса, не покладая рук, хлопочет о пересмотре дела…
- Передайте ей… - заговорил Патрик, но герцогиня перебила его:
- Я ничего не смогу ей передать, принц. Отсюда я еду на север, а не в столицу…
- Ах да, простите, - Патрик опустил голову.
Наступила тишина.
- Патрик, - осторожно спросила Анна, - вы не передумали? Вы по-прежнему отказываетесь уехать со мной?
- Да, Анна, - он прямо посмотрел ей в глаза.- Я не могу уехать.
- Даже если я ничего не попрошу от вас взамен? – медленно проговорила она. – Никакой платы…
- Нет. Анна, поймите, - сказал Патрик горячо, - если я уеду сейчас, я навсегда потеряю возможность вернуться. Я потеряю свое имя, потеряю семью, а еще – родину. Все это – слишком большая цена за… - он усмехнулся, - за отсутствие кандалов на руках.
- Вы так любите Империю? – тихо спросила Анна. – Любите этот народ, который вас предал?
- Меня предал не народ, - ответил Патрик. – Меня предала власть… двор… родители, в конце концов. Но не мой народ.
- А этого мало?
- Мало, Анна. Как я смогу жить без этих лесов и рек, без родного воздуха, без… - он запнулся, - без возможности говорить на языке, на котором говорил всю жизнь?
- И у нас есть горы и леса!  - запальчиво воскликнула герцогиня. – И у нас люди живут! Или вы думаете, что наш язык хуже, чем ваш?
- Не хуже, Анна. Не хуже и не лучше. Он – не родной мне, понимаете? Не мой он, чужой…
- Что ж… - герцогиня опустила голову. – Не стану больше вас уговаривать. Но Патрик, - она умоляюще посмотрела на него, - а если вы погибнете здесь? Если не сумеете добиться справедливости и отомстить?
- Что ж… - тихо сказал Патрик. – По крайней мере, я умру на родине…
- … под кнутами родных солдат, - насмешливо закончила Анна.
- Может быть. Но я верю в лучшее…
- Патрик, -  спросила герцогиня, - вы все еще надеетесь? Но на что можно надеяться – здесь? Здесь, по-моему, сама надежда выкрашена в черный цвет и называется отчаянием.
Патрик качнул головой.
- Я не могу не… Я здесь не один. Со мной – двое, у которых надежды еще меньше. И одна из них – девушка, которая пострадала только за то, что верит мне.
- Кто она? – спросила Анна.
- Жанна Боваль… - с запинкой ответил Патрик. – Как я могу отчаяться, если я отвечаю за них? Будь я один, я бы… - он взглянул на нее и полушепотом признался: - я бы давно разбил себе голову о стену. Но я не могу. Они пострадали из-за меня, и я… я должен жить – ради них. И надеяться – тоже ради них.
Они помолчали. Свечи потрескивали, оплывая. За окном взошла луна. Снаружи хрипло прозвенел колокол – отбой.
- Анна, - Патрик с грустью посмотрел на нее, - ничто на свете не бесконечно. Не бесконечен и этот вечер. Нет слов, чтобы сказать, как я благодарен вам за него. На несколько часов вы снова подарили мне нормальную жизнь. Спасибо вам. Невыносимо думать, что мне нужно возвращаться, но… наверное, мне нужно возвращаться. Спасибо вам и храни вас Бог. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня… как протянули мне руку помощи там, где я ее не ожидал.
- Патрик, - Анна поднялась и, обогнув стол, приблизилась к нему. – Вы простите меня за… за это? – она прикоснулась пальцами к бинтам, выглядывавшим из-под рукавов его камзола, и – очень осторожно – к плечу. – Честное слово, я не хотела…
- Полно, Анна, - с усилием улыбнулся он. – Я и сам был хорош…
- Я так сильно разозлилась на… на то, каким я вас увидела, что… не владела собой. Эта злость была… была не на вас. А досталось вам.
- Забудем, Анна. Это все пройдет.
Женщина отвернулась.
- Знаете, Патрик… давайте выпьем на прощание вина. Это особенное вино, я берегла его для торжественных случаев, - наклонившись, она достала из сундука, стоящего под кроватью, небольшую темно-красную бутылку и разлила из нее вино в два бокала.
- Чем же оно особенное? – улыбнулся Патрик.
- Я привезла его с Юга, и оно очень старое и выдержанное. Да вы попробуйте, попробуйте, - она сделала несколько больших глотков.
Патрик пригубил. Вино действительно имело необычный, странно-знакомый сладковато-терпкий привкус и словно искрилось на губах и во рту.
- Правда…  Сколько лет ему?
- Винодел клялся, что не меньше полусотни. Ну, как?
- Да, действительно… Замечательно.
Какое-то время они молчали, улыбаясь и глядя друг на друга.
- Юг, - заговорила Анна, оживившись, - это удивительное место. Там виноград растет прямо на улицах, там… там море… вы были у моря?
- Был, - ответил Патрик, глотнув еще. – Давно.
- А я смогла вот только первый раз – этим летом. Там… о, там такие красивые мужчины! – она хрипловато засмеялась. Очевидно, выдержанное полусотлетнее вино подействовало на нее быстро.
Патрик и сам чувствовал, что выпил лишнего. Кружилась голова, неожиданно стало легко и весело. В ушах тихонько звенело, и что-то горячее поднималось в груди, стучало, требовало выхода…
- Там такие мужчины, - Анна снова подошла к нему, смеясь, коснулась своим бокалом его бокала. – Они высокие, черноволосые и такие смуглые, что могли бы казаться некрасивыми, но красивы, черти, прямо как боги. И тела у них мускулистые и тонкие. А какие там женщины, Патрик! Тонкие в поясе, с пышной грудью и крутыми бедрами, смугло-розовые, как виноград, с длинными нежными пальцами. Совсем, как у меня, посмотрите… - она погладила его по руке.
Патрик почувствовал неожиданно, что больше всего на свете хочет взять эти пальцы и приложить к своей щеке. А потом – не только к щеке. Все тело горело, внутри стучал огонь желания. У него не было женщины почти год. И теперь… теперь она не казалась даже такой старой, как на первый взгляд…
- Патрик, - Анна хрипло дышала и прижималась к нему, - такое хорошее вино. Ведь правда? Ведь я красивее, чем ваша невеста?
- Анна, - он попытался отстраниться, - Анна, оставьте…
- Ведь ты же хочешь меня, хочешь, - простонала она. – Я же знаю это, я сама хочу тебя…
-Анна…
Она стащила с его головы парик и гладила короткий ежик его волос, шею, ключицы, плечи… Боль в исхлестанных плечах и спине привела его в чувство, он высвободился и встал.
- Ты же хочешь! – Анна попыталась расстегнуть сорочку, стащить с него камзол, прижалась телом к его телу, ногам… - Он – хочет, я вижу. Он совсем твердый…
А он и вправду хотел, да так сильно, что сознание ускользало. Сладковатый запах дурманил голову, растекался по телу. Такой знакомый запах… где же, откуда?
- Ты опоила меня! – резко сказал он, вырвавшись. – Что ты подлила в вино?
- Патрик, - простонала Анна. – Я люблю тебя…
- А я тебя – нет! – бросил он и рванулся к выходу.
Анна догнала его, обхватила руками его тело, принялась гладить низ живота. Сладкая истома пронзила его тело… еще секунда – и он уступит…
С отчаянием рванувшись, Патрик дернул ручку двери и выскочил в коридор, с силой захлопнув ее.
- Дрянь! – услышал он возглас, а потом раздался звук удара – словно о стену разбили хрустальный кубок.
Через силу смеясь, Патрик кинулся к выходу, боясь погони. Скатился по крутым ступенькам и выскочил на крыльцо.
Было уже совсем поздно. Угомонились все, лишь охранники на помосте бродили туда-сюда. Зная, что его голубой костюм хорошо виден сверху, Патрик остановился на крыльце и прислонился к деревянным столбикам перил.
Ему было плохо. Зелье продолжало действовать, и больше всего на свете ему хотелось… словом, понятно. О таком состоянии обычно говорят: «Хоть козу, но лишь бы немедленно». Сжимая кулаки, Патрик прислонился к перилам, прижался к ним всем телом – грудью, животом, той самой выпуклостью, которая сейчас не хотела слушать затухающий голос разума, а хотела лишь действовать, жить, получить свое. Руки и ноги дрожали от желания, а виски сжимал огненный обруч.
По дорожке прошелестели легкие шаги, но ему было уже все равно. Сил оставалось ровно на то, чтобы сдержаться и не покатиться по траве, воя от бессмысленного животного желания. Патрик почувствовал, как его дернули за рукав, вяло поднял голову и увидел Магду.
- Плохо тебе? – спросила она и, не дожидаясь ответа, потянула его за собой. – Идем.
Ему было все равно.
Магда привела его в свою каморку, толкнула на топчан. Присела перед ним на корточки.
- Опоила?
Не было сил удивляться, откуда она все знает. Патрик опять, как и днем, вцепился зубами в костяшки пальцев, потом обхватил себя за плечи. Еще минута – и он бросится на эту девушку, ни в чем не виноватую…
Стремительно шагнула Магда к двери, заперла ее на засов и яростно рванула на себе завязки фартука. Сбросила платье, платок, оставшись в одной сорочке, и подошла к топчану. Прошептала:
- Иди сюда…
Мягко разжала его сцепленные на плечах пальцы, положила себе на талию. Коснулась ладонью его груди…
С сумасшедшей радостью Патрик зарылся губами в черноту ее коротких волос. Ее гибкое, смуглое тело стало для него родником, в который он кинулся, словно путник, измученный жаждой. Темные силы тела вырвались на свободу с хриплым сладким стоном…

Потом они лежали, тесно прижавшись, на узком топчане и гладили друг друга. Голова Магды лежала на руке Патрика, и он, повернувшись на бок, касался губами ее черных волос.
- Скажи, зачем ты это сделала? – спросил он шепотом.
- Хотела тебе помочь, - ответила женщина просто.
- И все?
- Да. Ну, или почти да, - тихо засмеялась она. – Боже мой, какой же ты красивый…
- Ты знала?
- Знала, конечно, - она погладила его по груди. – Я же сама варила это зелье.
- Зачем?!
- Ну, как зачем. Ты как дитя малое. Приказали…
- Магда… Магда… если бы я знал…
- То что бы? Отказался от ужина?
- Не знаю…
- Но тебе хоть легче? – спросила она его, поднявшись на локте.
- Да… Спасибо тебе.
- Не за что, - засмеялась Магда.
- Мне-то легче, а ты… тебе это зачем? – допытывался Патрик.
- Н-ну… считай, что я всю жизнь хотела провести ночь с принцем, - опять засмеялась Магда.
- Послушай… - помолчав, спросил Патрик, - откуда ты узнала, кто я такой?
Магда усмехнулась.
- Слушать уметь надо… Я ведь лекарка… мало ли у кого из господ в каком боку стрельнет. А пока их пользую, знаешь, сколько всего наслушаться можно? Когда узнали, что тебя привезут сюда, тут такое началось… - она вздохнула. – Да, в общем, и сейчас еще не кончается.
- Почему?
- А потому. Полковник наш не знает, что с тобой делать. С одной стороны – каторжник, осужденный. С другой – все-таки принц. Случись что…
- Что?
- Да мало ли… А вдруг король передумает? А вдруг тебя вернут домой? А комендант все еще надеется вырваться отсюда. Он хочет, чтобы ты сохранил о нем… ммм… хорошие воспоминания.
- Да уж, - вырвалось у принца.
Магда поняла его.
- Ну, что поделаешь. Господин Штаббс здесь – еще не все. И потом… - она понизила голос и оглянулась на дверь: - Я слышала, им получен приказ из столицы. А в нем…
- Что?
Магда, поколебавшись, договорила:
- Намек на то, что если с тобой будет несчастный случай, то виновные… пострадают не сильно. Понимаешь?
Патрик долго молчал.
- Понимаю… - наконец сказал он.
Магда поцеловала его.
- Не думай пока об этом. Лучше скажи, что… тебе было хоть сколько-нибудь хорошо?
Патрик помолчал.
- Спасибо тебе… 
Магда грустно улыбнулась.
- Знаешь… мне в какой-то степени эту герцогиню даже жалко.
- Почему? – не понял Патрик.
- Ну… это ведь очень тяжело, когда это все действует. Ты же был сам на себя не похож, а представляешь, ей каково? Ты-то получил свое, а она…
Патрик усмехнулся.
- Предлагаешь пойти к ней и предложить помощь?
Женщина рассмеялась.
- Твое дело, конечно, но… ее ругательства по всему лагерю разносились. Я и поняла, что у вас… не получилось…
Магда приподнялась и выглянула в окно.
- А теперь тебе нужно уходить. Скоро побудка, и будет лучше, если ты вернешься…
Она торопливо одевалась.
- Мне нужно быть к колоколу уже у коменданта. Сейчас проведу тебя черным ходом… Стой.
- Что? – спросил Патрик, останавливаясь.
Магда снова обрела свой прежний строгий вид лекарки.
- Голова болит?
- Немного…
- А спина как?
- Н-ну… пока не касаешься – вроде ничего, - неуверенно ответил Патрик.
- Вечером скажу солдату, чтобы привел тебя, – смажу еще раз. И… знаешь… это зелье – оно действует несколько дней. То есть могут быть ре-ци-ди-вы…
- Что может быть? – рассмеялся Патрик.
- Ну… если тебе снова очень захочется… словом, если ты будущей ночью сможешь прийти, я тебе помогу…
Патрик обернулся и посмотрел на нее. Магда залилась румянцем, но не отвела глаз.
Патрик подошел к ней, крепко обнял и поцеловал в губы.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #19 - 14.06.2009 :: 11:09:30
 
- Приду, - пообещал он.

*  *  *

Они встречались примерно раз или два в неделю. Чаще не получалось, да и опасно было. Патрик ждал этих ночей с нетерпением и восторгом, к которому примешивались порой смущение и стыд. Он сам не понимал, что с ним происходит. Там,  давно, в той, прежней, жизни он крутил романы легко и весело, не увлекаясь надолго, и порой даже не помнил имен тех девушек, с которыми флиртовал на балах, говорил комплименты, целовался в пустых комнатах дворца, а часто не только целовался… никого, кроме Эвелины, да и она, вернее, воспоминание о ней поблекло и размылось. Реальным стало смуглое лицо женщины на восемь лет старше него, ее жадные и опытные ласки по ночам, ее захлебывающийся шепот, умелые прикосновения, от которых у него заходилось сердце. Любовь то была или просто страсть, он старался не думать.
А Магда словно старалась еще крепче привязать его к себе. Она, обычно сдержанная и насмешливая, в постели становилась откровенной и бесстыдной и не стеснялась ни умолять, ни вскрикивать. С ней он за месяц научился тому, чего не знал все двадцать лет своей жизни – власти мужчины над женщиной, покорности мужчины перед женщиной, страсти обладания и умению подчиняться и следовать за любимой. Перед рассветом, совсем обессиленный, он вскакивал с постели и, подойдя к окну, жадно глотал холодный воздух. А Магда обхватывала его руками за плечи и снова тянулась к его губам нетерпеливым ртом. Им не мешали даже кандалы. На работу после таких ночей Патрик выползал совершенно обессиленным.
На следующий день он ловил на себе укоризненные взгляды Яна, который все, конечно, знал. Знал, но молчал. 
Когда затихала страсть, Патрик и Магда изредка разговаривали шепотом. Женщина не была особенно разговорчивой, но все-таки рассказала ему как-то свою историю.
Она была уже замужем, и сын у нее имелся – сейчас ему должно было быть около двенадцати лет, и Магда даже не знала, где он и что с ним. Оказалось, на каторгу она попала вслед за мужем, ювелиром, которого обвинили в воровстве, когда он делал колье для любовницы герцога Шенье. От рано умершей первой жены у ювелира был сын, уже взрослый, с которым отец, на беду свою, рассорился – да так, что пообещал лишить наследства. Сын, сам неплохо владеющий тайнами ремесла, подкупил слугу, присланного герцогом за заказом, и подменил драгоценные камни в том злосчастном колье.  Герцог, обнаружив подмену, разъярился; ювелира обвинили, осудили и сослали сюда.
Беда Магды оказалась в том, что она была знахаркой – ее учила этому бабка, признанная на четыре деревни травница и лекарка. Кто из родственников написал донос на юную жену ювелира, чтобы получить дом и наследство богатой семьи, Магда не знала. Ее арестовали через месяц после суда над Юханом. По непонятной случайности – скорее всего, именно случайности – они попали на один рудник и встретились здесь, уже пройдя через все ужасы следствия. Именно здесь, в руднике, Магда поняла, что любит мужа, и перед звериной, отчаянной этой любовью померкла даже тревога за сына, которого она видела последний раз, когда ее уводили солдаты.
Магда выходила замуж не от большой любви, а единственно потому, что чувствовала себя обязанной будущему мужу. Ее, шестнадцатилетнюю голодную крестьянскую девчонку зажиточный горожанин подобрал почти на улице, когда она умирала с голоду, сбежав вместе с матерью в город.  После смерти бабки Магда осталась единственной лекаркой в своей деревне – и ошиблась как-то по неопытности да по молодости, маленький сынишка старосты сгорел за три дня. Оставаться в деревне было нельзя, а в городе работу найти попробуй, если кроме трав, ничего не умеешь. Тут-то и подвернулся им немолодой вдовец. Подобрал, спас, откормил и даже матери ее помог – устроил швеей в хороший дом. Магда так и осталась у своего спасителя, и родила ему сына, и была верной женой, и жили они неплохо, и… если бы. Если бы.
- Почему же ты ничего не сделала? – спросил тихо Патрик, выслушав ее историю.
- Что именно? – усмехнулась Магда.
- Почему не пошла в столичный суд? Почему не пожаловалась в королевский совет?
- Милый мой принц, - все с той же горькой усмешкой ответила Магда, - как ты думаешь, кому поверят больше – герцогу, благородному господину, или деревенской простушке? Ты знаешь, как судят сильные? Прав не тот, кто прав, а тот, у кого больше прав. А ты знаешь, что можно доказать даже то, чего не было, лишь бы…
- Хватит,  - тяжело сказал Патрик, темнея лицом. – Когда… - он не договорил, но Магда поняла. Ласково потерлась носом о его щеку и попросила:
- Обними меня, принц…
Ночь кончалась, вот-вот должен был пробить колокол, а их вновь привлек друг к другу огонь желания. Тяжело дыша, Патрик снова и снова спрашивал себя – как же так вышло, что он не знал ничего этого? Как он мог прожить двадцать лет и не знать, как можно боготворить женщину, которая минуту назад довела тебя до бешенства дразнящими ласками, а потом метнула в пучину такого наслаждения, что и представить нельзя, как оно есть на свете.
Они разомкнули объятия. Патрик обессилено откинулся на подушку.
- При-и-и-инц, - простонала блаженно Магда, - какой же ты… откуда берутся такие красивые мальчики? Твоя мать, верно, пила молоко из роз, когда носила тебя…
Патрик погладил ее по мокрой от пота шее, скользнул и задержался пальцами на смуглой, высокой груди.
- Скажи, Магда, - тихо спросил он, - а у тебя здесь, кроме мужа… много было?
Магда не удивилась.
- Было. Не скажу, что много, но и… не мало.
- А зачем? – тяжело спросил Патрик.
Магда приподнялась на локте и посмотрела на него.
- Ревнуешь?
Патрик пожал плечами.
- Не знаю… просто пытаюсь понять. Вас понять. – Перед глазами его, как живая, встала Эвелина. Где она теперь? С кем она теперь?
- Нас – это кого? – поинтересовалась Магда насмешливо.
- Женщин…
Магда помолчала. А потом заговорила – жестко, презрительно и вроде бы даже с какой-то беспечной веселостью, так не вязавшейся с бешеной нежностью минуту назад:
- Как ты думаешь, милый принц, чем может женщина добиться, чтобы ее мужа… ну, к примеру, не водили на общие работы, потому что он слаб здоровьем и через месяц такой жизни загнется? А? Или, к примеру, чем можно заплатить за лишний кусок хлеба? А когда у тебя рождается ребенок, мертвый ребенок, твой ребенок, и ты хочешь, чтобы его не выкинули в отвал, а похоронили, как положено? Да чтобы еще разрешили приходить на его могилу, потому что она за пределами лагеря? Мой сын – умер, умер еще не родившись. Оттого, что меня пнул в живот пьяный охранник -  и смотрел, как я загибаюсь, ползая по земле, и гоготал – ему весело было. А когда муж бросился мне на помощь, его подвесили к столбу – голого, в октябре. И это было нормально. А когда любимый человек загибается от лихорадки, а у тебя нет лекарств? Как ты думаешь, чем за это платят – здесь? Ты думаешь, все так просто? Что ж, думай. Ты, видно, привык – по-правильному жить, на белых простынях спать. А мы здесь живем не так, и не один год живем, принц, не два и не три – я здесь десять лет, и чтобы не сдохнуть за эти десять лет, чтобы выжить, я должна была, понимаешь?
Магда говорила сначала спокойно, но потом по щекам ее потекли слезы, губы затряслись так, что слышно было клацанье зубов, а пальцы стали ледяными. Потом она всхлипнула, вырвала руки из рук Патрика, который ошарашено смотрел на нее, вскочила, утерла слезы нижней юбкой и отвернулась к окну.
- Магда… милая… прости, - прошептал Патрик, вскакивая и обнимая ее за плечи. – Прости меня… Я и подумать не мог…
- Ладно, все, - сказала женщина, отворачиваясь. – Извини. Разнюнилась, как девчонка… это после того, как Марек… - она снова всхлипнула. – После того, как мальчик мой умер. Нет худа без добра – после этого не тяжелею вовсе, как заклинило, можно не опасаться. Тогда – по молодости, по глупости… здесь нельзя рождать жизнь, потому что ее убьют. Если не в чреве убьют, то сразу после, здесь мы никому не нужны, даже Богу. – Она накрепко вытерла лицо. – Если бы не господин Штаббс…
- Штаббс? – удивился Патрик.
- Он… А ты что думал? – Магда устало села на топчан. – Если бы не он, я бы… руки на себя наложила после смерти мужа. С тех пор, как он стал комендантом, здесь хоть как-то можно жить…
Патрик недоверчиво молчал, и Магда почувствовала это недоверие.
- Это вы, милый принц, небо в цветочек не видели. Знал бы, что здесь творилось при прежнем коменданте, господине Вагиче. Вот уж где кошмар-то был… - Она помолчала. – Теперь тут жить можно. А раньше… Вши, вонь, грязь. На баню намеков не было, мылись раз в год перед приездом очередной комиссии. Норма непосильная, а за невыполнение – или плети, или голодный паек. А кормили и так-то объедками. Люди мерли, как мухи, толпами, кучами. Лекарей не было совсем… я помогала, кому могла, но тишком, тайком, да и не было у меня ничего, даже воды чистой не было, про травы вообще молчу. Джар вот еще помогал… тайком, ему-то вовсе нельзя. Господин Штаббс разрешает мне выходить в лес, я хоть что-то могу сейчас, я же травы знаю. Забивали ежедневно по десятку человек – вот просто так, ни за что, кому захотелось развлечься. Был тут один… начальник караула, - Магда поежилась. – Зверь. Ради забавы такое устраивал… выгонят кого помоложе в лес да и устроят охоту, с собаками. Или – тоже забавы ради – подвесят к столбу и костер разожгут под пятками. И так каждый день. Или женщин насиловал – ему самый смак был в том, чтобы на виду у всех... на плац выведет, разложит…  да требовал, чтоб как-нибудь особенно ему... ублажали его.  По-моему, он ненормальный был…
- Господи, - прошептал Патрик. – И об этом никто не знал?
- А кто тут о чем знает? – тяжело сказала Магда. – До столицы далеко, до Бога высоко. Жалобу не пошлешь. На то ты и каторжник, чтоб трудом искупать. Сюда ведь присылали только самых отпетых, у кого пожизненные сроки были. Больше года здесь из мужиков мало кто выдерживал.
- А ты как же?
- А что я… Я же баба. Мы живучие. И потом, мне повезло – я однажды этому Вагичу… словом, неприличную он подхватил хворобу, я его травами вылечила. После этого меня от работ освободили, я только лечением занималась. Сколько всякого понавидалась, вспоминать жутко. Сколько ядов пришлось сварить. И отказаться нельзя – страшно. Сколько на моих руках умерло… таких вот, над которыми развлекались. Сколько женщин… - Она махнула рукой. – А два года назад  сюда господина Штаббса прислали. Тут бунт был… ну, не выдержал народ. Вагича ночью прутом железным проткнули. Ну, после этого прислали очередную проверку… - она хихикнула, - а покуда проверка ехала, тут меньше половины народу осталось – разбежались все в ночь бунта. Кого-то поймали, конечно, опять судили; кого казнили, кого… еще как… только переводить отсюда было уже некуда, здесь самый страшный рудник считается. Сменили кое-кого из охраны… и прислали вот его, Августа Максимилиана. Видно, правда есть Бог на свете, и Он нас видит.
Магда помолчала.
- Теперь хотя бы этого придурка убрали, который насиловал на плацу. Господин Штаббс его сразу уволил. Баню построил. Мне отдельную комнатку под лазарет выделил, разрешил настои из трав делать, лечить позволил. Сильно легче, конечно, не стало, но хотя бы издеваться перестали. Видишь ли, комендант наш, насколько я поняла, из какого-то благородного рода, и потом, он военный. Честно сказать, не знаю, как он тут оказался – то ли тоже в немилость впал, то ли как.  Он справедливый. То есть он может быть жестоким, но справедливо жестоким. Здесь ведь, как ни крути, большая часть – отпетые. Убийцы, воры, насильники. Такие, как Джар или я, не так уж часты. Сюда уже по привычке – ссылают тех, по кому, как говорят, веревка плачет. А господин Штаббс терпеть не может ни убийц, ни насильников… он считает, что украсть человек может от нужды, от отчаяния там или еше как, а вот убить – это он должен через себя переступить. И женщину силой взять – для нашего коменданта женщина… в общем, там какая-то темная история, я толком не знаю. Но он своим приказом с женщин велел кандалы снять, в общих работах для них послабление сделал, да и вообще… Хотя у нас и женщин-то немного, и тоже все больше отпетые. Но все-таки… жить можно. Почем зря господин Штаббс не лютует; теперь если и наказывают, то по делу.
- Да, я заметил, - кивнул Патрик.
- Ну… - Магда грустно улыбнулась, осторожно провела пальцами по затянувшимся рубцам на его плечах. – Тут не комендант виноват, а эта… герцогиня. Что ты ей сказал-то тогда? – полюбопытствовала она.
Патрик погладил ее по голове и потянулся за одеждой.
- Ничего особенного, ерунда… Вспомнили древних греков.

Именно Магда предложила Патрику однажды взять Вету к себе в помощницы.
- Сомневаюсь, - сказала она, - что эта девочка вообще здесь сколько-то протянет. Хрупкая она, а жизнь у нас… еще та. Но все-таки не общие работы. Конечно, и у меня опасно бывает – мало ли какой заразный кто попадается, но… полегче все ж таки.
- Все под Богом ходим, - вздохнул Патрик.
Сама Вета отнеслась к этой затее равнодушно. У нее не осталось сил ни на радость, ни на печаль. Магда оказалась  права – силы ее быстро иссякали. Единственное, что пока держало ее на ногах, - гордость. Гордость и упрямство. Сцепив зубы, выволакивала она себя по утрам из-под рваного тряпья; пересиливая отвращение, глотала днем пустую похлебку; задыхаясь, тащила тяжелую бадью с солдатским бельем. Оставалось одно, единственное желание – лечь и уснуть, и Вету держало на плаву одно – Патрик. А встречи с ним - такие редкие.
Штаббс лишь пожал плечами, когда Магда заикнулась ему о своей просьбе. И Вета – осужденная Жанна Боваль – поступила в полное распоряжение лекарки.
Первые дни девушка просто отсыпалась в крошечной каморке Магды. Она не имела права оставаться здесь на ночь – к большому сожалению и той, и другой, и поэтому несколько дней Магда просто запирала новую помощницу и уходила по своим делам. Или, напевая под нос, стирала и скатывала бинты, перебирала запасы трав, то и дело вздыхая: «Зима, а я, дура, кровохлебки много не запасла», либо что-то в том же духе. Вета же, впав в тяжелую дрему, даже не слышала ее шагов – она отлеживалась, экономя и копя силы, словно раненое животное, которому нашлось-таки укромное место отлежаться. Неизвестно, что будет впереди, а потому – пока есть передышка, пользуйся, основной закон бродяг и каторжников. И только спустя пару недель она очнулась и стала хоть как-то воспринимать окружающее.
Здесь тоже было тяжело – может быть, даже тяжелее, потому что Магда, при всей ее симпатии, новую помощницу не щадила. Работы у них было много, так много, что Вета порой удивлялась, как прежде лекарка справлялась со всем этим – одна. Столько нужно помнить, и столько знать, и столько уметь; Вета и прежде испытывала к лекарям искренне уважение и почтение, но теперь… нет, ей никогда этому не научиться, с этим родиться нужно, оно в крови. «Оботрется», - говорила в таких случаях Магда.
Труднее всего приходилось вечерами. От момента окончания работ до отбоя у каторжников был час; к Магде тянулись ушибленные, вывихнувшие пальцы под обвалами, порезанные, а то и с гниющими чирьями – и за этот час нужно было успеть обиходить всех. Не проходило дня без несчастных случаев как среди каторжан, так и среди солдат, и скоро Вета стала относиться к расшибленным головам, разможженным рукам и гнойным нарывам едва ли не философски.
Материал, на котором ей приходилось учиться, был грубым, откровенным и не сдерживающим ни слов, ни криков, ни желаний; женщин здесь было слишком мало. Но если каторжники скоро стали относиться к ней чуть иначе – бывало, и сестренкой назовут, то солдаты и офицеры охраны, невзирая ни на запреты, ни на указы, то и дело норовили залезть под юбку. Как Магда умела ставить таких на место, оставалось для девушки загадкой.
Нельзя сказать, что они сдружились – аристократка Вета и крестьянка Магда. Но между ними установилось что-то вроде взаимной симпатии. Кроме того, Вета была благодарна Магде за перемены в своей судьбе. Под началом лекарки ей жилось намного проще и легче. Прибавилось сил, уже не так болели по ночам руки и ноги, и даже голод мучил не столь сильно. Кроме того, Магда относилась к молоденькой девушке с легким оттенком покровительства, если и не материнского, то уж, по крайней мере, почти сестринского, и гордая Вета почувствовала и поняла это. Как знать, может, в других условиях и другом месте эта странная дружба умерла бы, не родившись, но и та, и другая слишком сильно истосковались по нормальному человеческому общению, теплу и участию. Судьба Магды потрясла Вету; Магда, в свою очередь, искренне сочувствовала Вете, зная, что такое ошибочное обвинение. Обе девушки не были слишком уж откровенны друг с другом, осторожничая, приглядываясь, но установившуюся симпатию друг к другу скрывать не пытались и не старались.
Встречи с друзьями стали возможными раз в неделю, а то и реже, и Вета отчаянно тосковала по редкой этой возможности – видеть их, слышать их голоса. От недели к неделе с горечью замечала она изменения в их лицах, с ужасом думая: «И я – так же?». Суровый климат, скудная еда и тяжелая работа стерли со всех троих последние следы детства. Привыкшие к жаркому солнцу и короткой зиме Юга, они отчаянно мерзли – в ноябре снег прочно покрыл землю ледяной коркой. Вета исхудала так, что платье висело на ней мешком, а кости ключиц выпирали из ворота. Походка ее стала шаткой и неустойчивой, густые волосы, остриженные коротко, вихрами торчали вокруг похудевшего лица. Ян и Патрик тоже сильно осунулись, но если Вету физический труд ломал, то им, привыкшим к фехтованию, охоте и верховой езде, он не мог повредить так сильно, скорее наоборот – сделал даже крепче. Кроме того, Патрика несла на крыльях горячая волна страсти, накрывшая их с Магдой так внезапно и сильно. Он словно не замечал усталости, несмотря на то, что крепко недосыпал.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #20 - 14.06.2009 :: 11:10:10
 
*  *  *

Зима тянулась медленно и тягуче. Жестокими холодами, снегопадами, непосильной работой, но все это было ерундой по сравнению с теми крошками радости, которые порой выпадали им, каждому свои.
Где они, зимние сказки прошлого… катания на санях по заснеженным улицам столицы; снежные городки и ледяные фигуры на главной площади столицы; горячее вино со специями, шумные разговоры вечерами – а в заснеженные окна смотрят огромные звезды; танцы в огромной, гулкой зале… Здесь – лишь серый, утоптанный до неразличимости снег, вечно зябнущие руки и тяжелая тоска черными вечерами. Тоска, которая никогда не кончится. Тоска по дому. По теплу, которого здесь так мало…
Вета самой себе не решалась признаться, как сильно привязалась она к Магде. Сдержанная, невозмутимая, совсем чужая деревенская женщина стала для нее почти родной; если не считать Патрика и Яна, это был единственный человек здесь, которому не все равно, что с ней, Иветтой Радич, здесь будет.
Тем больнее стал удар, нанесенный неожиданно.
Тот вечер был на диво ледяным. Накануне наступила оттепель, а с утра ударил мороз, и дорога от лагеря до карьера превратилась в ледяной каток. Вечером, после работы к Магде потянулись вереницы ушибленных, вывихнувших и сломавших руки и ноги и просто обмороженных. Уже перед самым отбоем Вета, выплеснув на задворки таз с грязной водой, остановилась на крыльце, устало прислонившись к столбикам перил. Передохнуть. Хоть минуточку постоять здесь, прежде чем зайти обратно. Подняла голову, отыскала взглядом Ковш и грустно вздохнула. Нет, нужно идти, Магде там и продохнуть некогда, а она тут прохлаждается.
Из-за двери каморки не слышно было ни голосов, ни плеска воды – неужели все, неужели схлынул этот кажущийся нескончаемым поток? Вета устало приоткрыла дверь - и остолбенела. Патрик – как он успел появиться здесь? - и Магда, обнявшись, целовались так самозабвенно и неистово, что даже не заметили ее появления.
Беззвучно охнула Вета и кинулась обратно с колотящимся сердцем. Не замечая обледенелых ступеней, выскочила на улицу, отшвырнув злополучный таз. Морозное небо было покрыто светло-серебристой пылью, в гулком ледяном воздухе далеко разносились звуки. А ей было жарко – от непролитых слез, от горя и обиды, от отчаянного ощущения одиночества. Снаружи колотил озноб – так, что тряслись пальцы, а душа горела огнем. Не замечая, что делает, девушка рванула ворот и, пошатываясь, побрела куда-то, а куда, и сама не знала. И только обнаружив себя в углу между забором лагеря и задней стеной барака, остановилась. Судорожно закусила сжатые побелевшие пальцы. А потом упала на снег, давясь рыданиями.
Ей казалось, что жить незачем. Все эти месяцы она поддерживала себя одним лишь именем принца, надеждой на редкие встречи с ним, ожиданием его ласкового взгляда и улыбки, пусть и редкой. Все это теперь принадлежало ей – почти безраздельно. Даже здесь, в страшном месте, где, кажется, не сохраняется ничего человеческого, порой ловила Вета женские взгляды, бросаемые на Патрика, и гордость наполняла ее душу. И теперь оказалось, что он принадлежит не ей, совсем не ей, чужой, другой. А ей остаются лишь крохи, лишь обломки.
Даже к Эвелине не ревновала его Вета так, как к Магде. Тогда, много тысяч лет назад, год назад, все это было наполовину игрой. Теперь же… а он уходил, единственный мужчина ее жизни, уходил к другой, и ей оставалось лишь смотреть, потому что воевать за него она не умела… да и не хотела, наверное. Он взрослый, он мужчина, он выбирает сам… зачем навязываться? И теперь остается лишь глотать беззвучные слезы и улыбаться в ответ на его улыбку – теплую, дружескую… всего лишь дружескую. Всего лишь. И не смей надеяться на большее…
Слезы рвались, клокоча где-то в горле, перехватывало дыхание. А потом в глазах потемнело, и Вета даже обрадовалась – сейчас она умрет, и все будет хорошо. Скорее бы…
Когда ее подняли и, встряхнув, поставили на ноги, Вета слабо всхлипнула и снова опустилась в снег. Зачем, ну зачем? Оставили бы все, как есть… Уснуть бы – и не проснуться…
- Чего ревешь? – спросил резкий голос. – Что стряслось?
У нее достало сил посмотреть, кто же это так бесцеремонно вырвал ее из пучины горя. А посмотрев – подняться на ватных ногах, потому что перед комендантом полагалось снимать шапку и кланяться за десять шагов.
- Ну, так чего ревешь-то? – спросил Штаббс. – Умер, что ли, кто?
- Нет, - всхлипнула Вета.
- Пойдем-ка со мной…
Вета даже не стала удивляться, с чего бы коменданту рудника возиться с осужденной, каторжницей. Вцепившись в его рукав, потому что ноги почти не держали, кое-как плелась она за Штаббсом, не видя, куда идет. И только когда он толкнул ее на стул и сунул под нос стакан с чем-то темным, Вета поняла, что сидит она в комнате коменданта, что уже тепло и светло кругом, а в руках ее – стакан с красным вином.
- Пей, - сказал Штаббс. – До дна, как лекарство…
Вино обожгло гортань, отвыкшая от него девушка закашлялась. Но мутная пелена перед глазами развеялась, стало легче дышать. Даже заледеневшие пальцы потеплели.
- Отошла? – чуть погодя Штаббс тронул ее ладонь. – Теплые. Ну, а теперь говори – что стряслось-то?
Вета помотала головой. Как ни бушевала буря в ее душе, все же она понимала, что рассказать сейчас коменданту о причине ее горя – значит, подвести и Патрика, и Магду под если не плети,  то половинный паек  с гарантией. А этого она не хотела ни лекарке, ни, тем более, принцу. А если не говорить правду, то что остается? Врать? С ходу ничего не придумаешь. Только молчать…
- Не хочешь, - грустно сказал Штаббс. – Ну, дело твое… Посиди немного здесь, успокойся – и иди, скоро колокол.
- Почему вы со мной возитесь? – всхлипнула Вета.
Штаббс так же грустно улыбнулся.
- Тебе так хотелось замерзнуть там, у забора? Дочка у меня… такая же, как ты. Тебе шестнадцать есть?
- Восемнадцать, - пролепетала Вета.
- Ну, не суть важно… Похожа ты на нее немножко… Жалко мне тебя…
- А где дочка? – спросила Вета тихо.
Штаббс опять улыбнулся.
- В столице, с матерью вместе. Это я вот тут… торчу…
Вета не могла поверить, что это правда. Комендант рудника, первое лицо после Бога в этих местах, беседует с ней – вот так, запросто, как с равной. За прошедшие месяцы она так привыкла к брани и унижениям, что теперь не могла отделаться от мысли – сон.
- И вот что я тебе хочу сказать, девочка, - проговорил Штаббс, глядя на нее. - Все на свете можно исправить, если человек жив. Ты поняла меня? Все, абсолютно все – исправимо. Непоправима только смерть. Поэтому вытирай глаза и перестань рыдать. Через год ты на свое несчастье – если, конечно, оно не связано с чьей-то смертью – будешь смотреть с улыбкой. Ясно?
Вета помотала головой. Такого никогда не будет.
- А вот посмотришь… Теперь допивай вино и иди. Если опоздаешь, скажи – я позволил. Поняла?
Девушка встала.
- Иди, иди… - и вздохнул про себя, - цыпленок…

*  *  *

Последние несколько недель Ян Дейк не понимал, что с ним происходит.
Он мрачнел день ото дня, зная или догадываясь о чувствах Веты: ему казалось недостойным такое поведение принца. А возразить он не мог, да и не хотел. Он сам запутался: отчего так хочется ему увидеть эту маленькую девушку, отчего так отчаянно злится он на принца, отчего жаль Вету такой жалостью, от которой… до любви только шаг? Или два? И когда и где сделаны они, эти шаги?
Поступок Веты на станции, когда она назвалась чужим именем ради того только, чтобы иметь возможность следовать за ними, потряс его. Он не воспринимал всерьез эту маленькую птичку, а оказалось, что она способна на сильные поступки – ради другого. Не его, Яна. Чем же принц заслужил к себе такое отношение? Чем он, Ян, хуже? Впервые между друзьями пролегла легкая тень… Ян старался как можно ласковее говорить с девушкой, при встречах то и дело подсовывал ей сбереженные кусочки хлеба, шутил, стараясь ее развеселить. Но не на него с немым обожанием смотрели зеленовато-карие глаза, не его провожала она взглядом и вздрагивала при звуке не его шагов. Все это было так очевидно и так трогательно в своей хрупкости, что Ян удивлялся – отчего Патрик ничего не замечает. И как же можно не видеть этой полудетской любви? И как он сам, в бытностью свою беспечным и счастливым придворным, ничего не замечал?
Ян все пытался поговорить с Ветой, слова подбирал – и не мог. Все ведь было уже сказано достаточно ясно, еще тогда, во дворце. Принц ее не любит. Она не нужна ему. И, быть может, наступит день, когда Вета поймет это… он протянет ей тогда руку – вдруг она не отвергнет его? Как знать, как знать…
Тем не менее, все чаще хмурился Ян после тайных ночных отлучек друга, все более злыми становились его подковырки и шутки, прежде безобидные и ласковые. Но если Патрик и догадывался о причинах таких изменений, то сам на эту тему не заговаривал. Поэтому первым не выдержал Ян.
- Скажи, пожалуйста, - сказал он Патрику как-то вечером, перед сигналом к отбою, когда гомон и шум в бараке давали хотя бы видимость уединения, - ты собираешься свои похождения прекращать?
Патрик с удивлением взглянул на друга. Прежде эта тема между ними не обсуждалась вслух. Подразумевалось, что Ян знает все, а уж одобряет или нет – это дело его.
- Ну… не знаю, - он как можно безразличнее пожал плечами. – А что?
Ян помолчал, собираясь с мыслями.
- Если ты о том, что нас могут накрыть, то забудь, - беспечно проговорил Патрик. – Ей-Богу, удовольствие того стоит, и…
- Я не о том, - перебил его Ян. – Совсем не о том.
- О чем же?
- О Вете, - тихо проговорил Ян.
Патрик заметно смутился.
- Что-то не так? – спросил он неловко.
- Все не так! – резко ответил Ян. – Все! Скажи, принц, до каких пор ты собираешься морочить девушке голову?
- При чем тут Вета? – изумленно протянул Патрик. – Я если кому и морочу, то только Магде, но…
- Открой глаза, идиот! – взорвался Ян. – Она тебя любит! Понимаешь ты это? А ты на ее глазах и за ее спиной водишь шашни… ты хоть понимаешь, как она мучается?! Она ради тебя пошла на это, чужим именем назвалась, а ты… путаешься с бабой на десять лет старше, как последний… черт! – он стукнул кулаком по колену. – Да тебе… ты… - он задохнулся и умолк.
- Погоди, - Патрик ошалело потряс головой. – Давай еще раз, только медленнее. Я не понял ничего. Меня – любит – кто? Ты хочешь сказать, что Вета?!
- Да! Да! И ты просто слеп, если до сих пор ничего не замечаешь!
- Но… вот же черт, - растерянно сказал принц. – Я всегда думал, что мы с ней просто друзья. Она же никогда… ни разу… значит, тогда, еще на балу… значит, ты был прав? О, черт! Только этого мне не хватало…
- Я был прав? - горько усмехнулся Ян, остывая. – Я был таким же идиотом, как и вы, принц.
- Слушай, а тебе не показалось? – нерешительно спросил Патрик.
- Раскрой глаза, - рявкнул Ян, - и посмотри как-нибудь на нее. Посмотри на нее хоть раз, отвернись ты от этой Магды, что ж она тебе весь свет застила…
- Янек, не надо, - тихо попросил принц. – Я ее люблю…
- Сказать тебе, как твоя любовь называется? – прищурился Ян. – Или сам знаешь? – и он грязно выругался. – Дурак. Дурак ты, принц. И сам это знаешь. Не ту ты любишь, которую надо бы. Любовь такой девушки, как Вета, - великое счастье. Она для тебя… горы свернет, если нужно. А Магда… поразвлекается и бросит. Спроси, сколько мужиков у нее здесь перебывало…
- Не смей! – лицо Патрика исказилось, он замахнулся было – и уронил руку. Прошептал: – Янек… я ее все равно люблю… Магду… Я без нее не могу… Ты говоришь – Вету жалко. А Магду тебе не жалко? Знал бы ты, что ей тут…
- Мне на твою Магду плевать, - перебил его Ян. – Мне… короче, кончай это все, ясно?
- Послушай, - медленно, раздельно проговорил Патрик, - ты что же, думаешь, что я могу любить по приказу? Даже если я оставлю Магду, Вета все равно не станет для меня… любимой. Она друг мне, понимаешь? И как друг – в тысячу раз дороже. Женщин найти можно много, а вот друзей… - он умолк.
- Ну и черт с тобой, - тяжело проронил Ян. – Может, поумнеешь когда, да только поздно будет… ваше высочество. Вету только жаль…
Он неловко поднялся и пошел к выходу. Кусая костяшки пальцев, Патрик грустно смотрел ему вслед.


Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #21 - 14.06.2009 :: 11:10:59
 
*  *  *

Уже начался март, но холода держались, словно зимой. С тоской Патрик думал, что в столице, наверное, уже зацветают каштаны, а здесь еще не начал таять снег. Правда, небо все чаще было по-весеннему ярким и светлым, да день прибавился. Но карьер по-прежнему заносили метели, и в бараках было холодно, как в декабре.
Они встречались уже несколько месяцев, и встреч этих Патрик ждал с жадной радостью. Теперь только Магда привязывала его к жизни. Сказанные им когда-то Анне фон Тьерри слова о том, что лишь Ян и Вета заставляют его жить, теперь оказались не всей правдой. Но к радости этой примешивалась легкая доля стыда – то ли перед Ветой, то ли перед самим собой. В глубине души Патрик сознавал, что чувство, которое испытывает он к лекарке, скорее можно назвать страстью, нежели любовью, но и самому себе не хотел признаться в этом. И все чаще отворачивался от ясного взгляда Веты – смотреть в глаза невинной девушке, думая в этот момент о горячечных ласках Магды, казалось ему постыдным. К тому же теперь он точно знал, как именно относится к нему подружка по детским играм, и это тоже не добавляло спокойствия. Патрик снова и снова говорил себе, что он свободен в чувствах и волен выбирать, но… но поступить – так – с той, что ради него назвалась чужим именем и попала в страшное это место… да, Ян был прав, это подло. И он ничего не мог с собой поделать.
Порой принц говорил себе, что все это ему лишь чудится. По утрам, возвращаясь от Магды, не смел взглянуть в глаза другу. Но стоило ему лишь переступить порог каморки Магды, как он забывал про все на свете – и про чувства той, другой, и про упреки, и даже про опасность попасться на глаза охранникам.
И Патрик, и Магда старались быть как можно осторожнее. Хождения после отбоя запрещались, и нарушившего правило ждало суровое наказание. Но все на свете правила можно обойти – до тех пор, пока существует на свете жадность. Припрятанные когда-то принцем монеты и несколько колец и серебряных пуговиц сослужили им теперь хорошую службу. Молодой солдат, заступавший в ночную стражу раз в неделю, честно предупредил Патрика в самый первый раз:
- Ты, парень, имей в виду – если кто застукает, я буду ни при чем. Сам выкручивайся, как да почему после колокола снаружи оказался…
Но деньги свои он отрабатывал честно. После отбоя, когда замирала жизнь не только на каторжной половине, но и возле домиков офицеров, он осторожно снимал с двери второго барака висячий замок и негромко покашливал. А когда мимо него, подобрав цепь кандалов, проскальзывала высокая, худая фигура, ободряюще кидал вслед какую-нибудь сальную шутку.
Принц выходил из барака как можно тише и крался вдоль стен, стараясь слиться с ними, при каждом шорохе замирая, оглядываясь до боли в глазах. Риск только прибавлял Патрику азарта. Стучась в дверь комнатки лекарки, он ощущал сумасшедшую радость, кипящую в крови – радость от понимания, что ему опять все удалось, что наградой за минуты опасности станет чудесная ночь с любимой женщиной.
В темные предутренние часы во дворе никогда никого не бывало, и, миновав поворот от зоны охраны к баракам, можно было расслабиться. Патрик крался к забору, предвкушая, как нырнет сейчас под старый плащ на нары, угреется – и станет вспоминать неповторимые минуты прошедшей ночи. Считать дни до следующей встречи… но пока – пока можно снова переживать те тайные наслаждения, вспоминать горячечный шепот Магды и мысленно благодарить судьбу за подаренное счастье.
Мысли его были прерваны самым нелепым образом – задумавшись, Патрик нос к носу столкнулся с сонным солдатом. Охранник, видно, вышел во двор по своим утренним делам и обалдел от нежданной встречи не меньше принца.
- Ты… чего? – оторопелым шепотом спросил солдат вместо того, чтобы закричать, и у Патрика мелькнула надежда, что все обойдется. Он нахально приложил палец к губам – не шуми, мол.
Солдат ошалело кивнул, посторонился, пропуская юношу. Патрик метнулся к углу барака – и услышал за спиной вопль:
- Стоооой!
«Попал», - успел подумать он, прежде чем его сшибли с ног.

- Слыхала? – спросила за завтраком Вету Алайя. – Вчера ночью кто-то бежать пытался… говорят, почти удалось, да в последнюю минуту поймали.
- Ну и что? – равнодушно откликнулась Вета.
- Как что? – искренне удивилась Алайя. – Это каким же дураком надо быть, чтобы зимой бежать! Ведь в лесу замерзнешь насмерть. Да еще и без ничего, без хлеба, без одежды теплой. Говорят, этот дурак даже без шапки был.
- Так, может, он и не бежать собирался… - рассеянно ответила Вета.
- Может, и не бежать, да только что он делал тогда ночью не в бараке, а черт те где, чуть ли не под носом у коменданта? Его Альберт Хилый засек… ну, утром по нужде пошел, а этот дурак прямо на него и вывернул. Альберту теперь награда светит.
- Ты-то откуда знаешь? – удивилась Вета.
- Дружок мой сказал, - бесхитростно объяснила Алайя. – Говорил, что комендант вроде бы тоже не поверил, как это – бежать без припасов, без одежды теплой. Но тот умник упрямо твердил, что готовил побег, был один и вообще… хотя поймали его даже не у ворот, а в середине лагеря – как он там оказался?  Ну, и все… сегодня, говорит, представление будет.
- Какое представление? – не поняла Вета.
- Как это какое? За побег ведь наказывают. У нас в позапрошлом году одного вообще насмерть забили. Вот сегодня и будет – при всех, как полагается. Двадцать пять плетей, и что там еще Штаббс решит, - Алайя хихикнула и возбужденно облизнула губы. 
- Дура ты… - тяжело проговорила Вета. – Это, по-твоему, представление?
- Зато на работу позже погонят, - рассудительно ответила девчонка.
Вете совершенно не хотелось смотреть на такое «представление», и она сразу после завтрака ускользнула из барака, надеясь отсидеться у Магды. Она добегала уже до середины двора, когда оглушительный звук колокола разрезал утренний воздух, перекрывая собой все звуки. Каторжников собирали во дворе.
Пар от дыхания облачком вился над толпой людей, которую охранники пытались выстроить в правильное каре вокруг столба для наказаний. Многие переминались с ноги на ногу с неохотой, но гораздо больше глаз – Вета заметила это – были устремлены на дом коменданта с явным интересом и любопытством. Еще бы – такое развлечение! На час позже на работу погонят!
Когда с крыльца спустился Штаббс, гул смолк.
В холодном воздухе голос коменданта разносился четко и громко.
- Вчера ночью, - говорил Штаббс, - мы поймали негодяя, пытавшегося бежать. Этот человек, вместо того, чтобы отбывать назначенное ему правосудием наказание,  собирался предаваться преступным действиям на свободе. Все вы знаете, чем это грозит мирным жителям. Все вы знаете, для чего вы здесь. Всем вам известно, что должно последовать за таким чудовищным поступком…
Вета вздохнула и поежилась. Речь Штаббса была правильной, как урок математики, и такой же бесполезной. Никто из стоящих здесь такого же мнения о «чудовищности» поступка не придерживался, наоборот – многие осуждали дурака лишь потому, что он пытался бежать слишком рано и рисковал замерзнуть в лесу. Гораздо лучше подождать еще месяц – и попытка была бы успешной. А теперь…
- … двадцать пять плетей в назидание. Если выживет – на две недели приковать к тачке на работах в карьере, - заключил Штаббс.
Толпа удивленно загудела. К обычному наказанию плетьми за побег полагалось еще дополнение в виде стояния у столба. Да и потом, если наказанный выживал, его ставили на ворот, с помощью которого добывали воду; работа тяжелая – нельзя было ни на минуту остановиться, чтобы не иссяк поток воды. А здесь – всего-то плети и к тачке? Что-то слишком просто…
Трое солдат подошли к столбу, ведя за собой за цепь кандалов высокого человека в разодранной одежде. С него сорвали и так уже едва державшуюся на нем куртку и рубашку, притянули за поднятые руки. Каторжники загомонили громче. «Принц?» - различила Вета и подняла голову. Человек у столба обернулся, обвел толпу взглядом. Вета охнула, гася вскрик, и подалась вперед.
Это ошибка! Она точно знала, что бежать Патрик не мог… во-первых, тогда бы с ним был и Ян, а во-вторых – Магда…
Магда! Не от нее ли уходил он той ночью, когда его поймал солдат? Ну, конечно! Если бы узнали про… в общем, Магде бы грозило примерно то же самое, а так… значит, он взял вину на себя, представил это как побег, чтобы только ее не тронули. Наверняка ему не поверили сразу, ведь Штаббс не дурак, но… это же Патрик. Благородный рыцарь, черт его побери! А если его забьют сейчас насмерть?
Вета метнулась взглядом по двору. Знает ли Магда? Видит ли? Как же она могла…
Свист плети, прокатившийся по двору, заставил ее сжаться в комок. На снег упала тишина, и слышен был только этот свист и мерный отсчет палача. Патрик вздрагивал под ударами, но молчал. И только после слова «Девятнадцать» он повис на цепях, потеряв сознание.

*  *  *

… А потом весна свалилась на страну стремительно, как никогда. Еще неделю назад свистела вьюга, и казалось, тепло не наступит вовсе. Но уже в начале апреля солнце вдруг вырвалось на свободу и ударило по руднику горячей волной. Снег почернел и съежился за каких-то пару дней, и птицы орали, словно одурев, и на ветвях редких осин и берез набухли тугие почки.
Воскресный день – день молитвы - выдался ясным и теплым. Даже каторжники радовались солнцу, и странно было видеть непривычные улыбки на изможденных, угрюмых лицах. Священник нараспев тянул слова молитвы, вытирая потную лысину. Ян и Патрик стояли рядом почти у самого забора и, не особенно вслушиваясь, тихонько шептались, радуясь первой за две недели возможности поговорить.
- Вету высматриваешь? – тихонько спросил Патрик, наблюдая, как Ян то и дело крутит головой по сторонам и приподнимается на цыпочки.
- Ее… - шепотом признался Ян. – Знаешь, я по ней соскучился…
- Не верю, - так же шепотом пробормотал Патрик и, улыбаясь, поднял исхудавшее, бледное лицо, подставил солнцу, закрыл глаза. – Вот не верю… Ты с ней неделю назад виделся…
- Неделю! – фыркнул Ян. – Это вечность для человека, который любит…
- Неделя – не вечность. Вот если месяц… нет, меньше, кажется… когда я у нее был последний раз… - он принялся подсчитывать что-то тихонько. – Да, верно, двадцать четыре дня.
- Не двадцать четыре, а двадцать девять, - поправил его Ян. – Еще пять дней ты не помнишь…
- Да, в общем, без разницы, - отмахнулся принц.
- И потом, вы же виделись… Она ведь приходила к тебе, когда ты в бараке валялся…
- Это разве виделись, - вздохнул Патрик. – Ну, если и так, ну пусть не месяц, меньше…  две недели, Боже правый!  Я извелся там, в карьере этом…
- Кто ж тебе виноват, - пожал плечами Ян. – Скажи спасибо, что жив остался. Тебя ведь и прикончить могли, и совсем не начальство. После этой твоей выходки нам всем туго стало, закрутили так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Хорошо, что Штаббс тебя в карьер упрятал…
Волна прокатилась по толпе – каторжники опускались на колени. Священник уже слегка осип.
Патрик вдруг рассмеялся.
- Штаббс мне ни черта не поверил. Так и сказал: я, говорит, уверен, что вы замышляли вовсе не побег.
- Немудрено, - отозвался Ян. – Только полный идиот – каким, кстати, вы и являетесь, ваше высочество, - соберется бежать фактически зимой, не взяв с собой ни еды, ни теплой одежды, ничего… Тут и дурак догадается. Наверняка он и расследование провел.
- Штаббс не дурак, - задумчиво сказал принц. – Но как раз потому, что он не дурак, он и не станет… искать на свою голову неприятностей. Ему проще было объявить меня беглецом, чем разбираться. Знаешь… порой мне кажется, что он догадывается… или знает… о нас с Магдой.
- Кто знает, - пожал плечами Ян. – Но, наверное, ты прав. И потом, я думаю, что Штаббс… словом, он пытается усидеть на двух стульях. Жизнь ведь длинная, и неизвестно, каким боком может повернуться. А вдруг тебя действительно оправдают? А он, наверное, надеется отсюда вырваться. Если ты вернешься в столицу, ты можешь и не забыть о нем, и тогда…
- Ты говоришь теми же словами, что и Магда, - тихо ответил Патрик. – Может, и так. Но мне не важно. Главное, что она не пострадала.
- Она хоть спасибо-то тебе сказала? – хмыкнул Ян.
- А как же, - улыбнулся Патрик. – Так выразилась, что уши в трубочку свернулись – нечего, мол, было геройствовать…
- Хоть что-то умное она сказала, - угрюмо проговорил Ян. – Нет, ну надо же таким дураком быть! Расскажи ты все – ну, что бы ей сделали? Лекарка ведь, одна на весь лагерь… вряд ли сильно наказали бы. Да и само по себе дело яйца выеденного не стоит – подумаешь, баба. Нет же, надо было честь дамы защитить… рыцарь, мать твою!
- Янек, уймись, - попросил Патрик, улыбаясь. И вздохнул, перекрестившись: - Скорее бы уже…
- … Аминь, - раскатисто заключил священник – и закашлялся.
Рядом загомонили, крестясь, задвигались.
- Ну, я пошел, - деловито сказал Патрик, поднимаясь с колен. – Сейчас буду расписывать солдату у выхода, как у меня голова болит… нет, скажу – руку ушиб.
- Ты опять, что ли, к ней? – изумился Ян. – Тебе мало было? Тебя же еще ветром шатает. Подумай о себе, а не о ней, рыцарь чертов. Если тебя здесь прикончат, Магда утешится быстро… - Патрик вскинулся, но Ян махнул рукой. - Хочешь – иди, пожалуйста. Но в этот раз я не стану мешать тем, кто хотел ночью тебя прирезать.
- Не кипятись, - примирительно попросил Патрик и положил худую ладонь на рукав друга. – Лучше посмотри – вон Вета идет…
Ян машинально одернул потрепанную куртку и в нетерпении шагнул навстречу ломкой черной фигурке.

Все это время друзья, словно по уговору, ни словом не обмолвились о происшедшем. Такие попытки побегов случались в руднике ежегодно и едва ли не по десятку каждую весну, и после каждой из них охрана ужесточалась - до осени, когда мокрядь и непролазная грязь, а затем морозы лишали каторжников охоты к перемене мест. Все успокаивалось – до будущей весны. Больше всего, однако, не везло тем, кто пытался бежать первыми и бывал пойман – на таких ополчался весь карьер, считая, что именно они виной ужесточению режима. Бывало, что таких несчастных убивали ночью, и начальство даже не принимало мер к поимке виноватых. В этот же раз каторжники ополчились на Патрика с особенной яростью – мало того, что пытался бежать первым - так еще и благородный. Но отчасти по этой причине его и не убили свои же – в те первые дни, когда он валялся в беспамятстве, хотя сделать это было не особенно сложно. Среди каторжников было достаточно таких, кто, как и комендант Штаббс, надеялся на непредсказуемость судьбы. А вдруг завтра случится чудо? 
Патрик, разумеется, знал о том, какие меры были приняты начальством после его идиотского «побега». Понимал и то, что сейчас лучше не нарываться и не напрашиваться на неприятности. И все-таки не видеться с Магдой стало для него пыткой намного большей, чем все, что досталось в качестве наказания. Если бы Магда хоть писать умела, можно было бы найти способ обмениваться записочками, но пока оставалось лишь надеяться, что все эти меры строгости – временные.
Впрочем, первые несколько дней Патрику было не до того. Во время наказания он терял сознание дважды, и после двадцать четвертого удара его не стали снова отливать водой, как первый раз, а так и уволокли в барак. Он вынырнул из тяжелого беспамятства лишь на шестые сутки, и еще несколько дней не мог решить, на каком же свете ему лучше остаться. Черные тени кружились рядом, протягивая к нему длинные, когтистые лапы и что-то хохоча, и где-то слышен был мерный, бесстрастный счет: «Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…» - и вспышки боли накатывали одна за другой, и не оставалось сил терпеть; он снова летел в пустоту, а боль настигала его, не давая выдохнуть. И он кричал «Мама, разбуди меня!», но вместо этого слышен был все тот же издевательский хохот.
Наверное, он все-таки нужен был кому-то живым. Первые несколько суток возле него днем сидела Магда, выкраивая торопливые минутки, ночами – Ян. Новые правила не разрешали выходить из барака никуда, кроме как на работу, но, очевидно, на посещения лекарки запрета наложено не было. По крайней мере, выхаживать его не запрещали.
Ян даже не пытался скрывать своей неприязни к Магде. Если раньше ему, по большому счету, не было до нее никакого дела, то теперь он едва сдерживался, чтобы не ударить ее. Когда утром Патрик не вернулся в барак и по лагерю прошел слух о попытке побега, Ян все понял и потом целый день места себе не находил. Хотел было броситься к коменданту и все ему рассказать, но вовремя сообразил, что спасибо принц ему за это не скажет. Стоя во дворе в толпе и глядя на дергающуюся на цепях фигуру у столба,  страшно матерился шепотом, сжимая кулаки. Когда же Патрика притащили после наказания и швырнули на нары, словно куль с песком, Ян почувствовал, как в груди у него поднимается глухое бешенство. Отчаянная тревога за жизнь Патрика, щемящая жалость к другу, злость на него и на Магду, ненависть к ней переполняли его, и при виде лекарки он не пытался скрывать неприязнь даже под маской вежливости. Ян смотрел на Магду исподлобья, разговаривал с ней подчеркнуто сухо и вежливо, почти сквозь зубы. Женщина словно не замечала этого – спокойно и деловито объясняла, перед тем, как уйти, что и как сделать ночью, как поить и чем промывать раны, и голос ее был спокоен и почти равнодушен. И Ян ненавидел ее еще и за это показное равнодушие к тому, кто подставился из-за нее и теперь неизвестно выживет ли.
Никто не знал, что думала по этому поводу сама Магда. Лицо ее было спокойно и бесстрастно, движения точны и деловиты, и никто не мог бы сказать, что этот каторжник чем-то отличается для нее от остальных. Днем, когда в бараке никого не было, она позволяла себе присесть на нары рядом с мечущимся в бреду Патриком, но и тогда посторонний взгляд не увидел бы за этим ничего, кроме внимания лекаря к больному.
Дважды Патрик ненадолго приходил в себя. Узнав друга, слабо улыбался потрескавшимися губами, просил пить – и снова бормотал что-то невнятное, и глаза его застилала мутная пелена, а горячие, словно печка, пальцы бессильно скребли по наброшенному на него тряпью. Его то колотил озноб так, что стучали зубы, то он сбрасывал с себя все, тяжело дыша.  Ночами Ян молился – сам не знал, кому, то Богу, то черту - вперемешку, прося лишь одного – пусть Патрик выживет. Больше всего он боялся остаться здесь один. Пока жив Патрик, есть надежда. Ян не мог бы объяснить точно, какая именно надежда и на что, но знал это так же твердо, как то, что сам он пока еще жив.
Несколько раз поблизости случался Джар, и Ян замечал, как он вполголоса объясняет что-то лекарке, рисуя что-то в воздухе резкими взмахами ладоней. Лицо его было сосредоточенным и строгим, обычная гримаса хмурого презрения исчезла. Магда так же негромко переспросила дважды. Джар ответил - и быстро оглянулся. «Ему запрещено лечить», - вспомнил Ян.
Во второй вечер Джар с ухмылкой наблюдал, как неумело и старательно Ян отмачивает присохшие повязки на спине Патрика. Когда-то им случалось вылетать из седла на охоте, ломать ключицу, получать ссадины в фехтовальном зале, но все это казалось теперь детской игрой, совсем нестрашной и легкой. Ян очень старался не причинить другу лишних страданий, но от старания этого выходило лишь хуже. Чувствуя боль принца как свою, он, как мог, оттягивал неприятный момент, когда нужно будет отодрать присохшую к ране ткань, и тем самым причинял невольно новую боль.  У него дрожали руки, на лбу бисеринками выступала испарина.  Джар смотрел на это, смотрел, а потом, не выдержав, подошел, отстранил Яна.
- Смотри, - сказал он, - как это делается… И не бойся – все, что могло случиться плохого, уже случилось. Но если ты будешь тянуть… кота за хвост, например… то ему от этого будет только больнее. Голову ему придержи… вот так. В некоторых случаях, - продолжал Джар, смачивая кровоточащие полосы оставленным Магдой настоем, - излишнее милосердие может только навредить.
Первые несколько ночей Ян почти не спал. Менял Патрику повязки на спине, поил, удерживал, когда принц начинал вдруг метаться на нарах, мешая спать соседям. На третью или четвертую – Ян толком не помнил – ночь он свалился в мертвый сон, словно подкошенный. А когда очнулся рывком, словно выдергивая себя из пустоты, то увидел сидящего рядом Джара.
- Чего всполошился? – шепотом сказал ему Джар. – Спи, я посижу… Ему-то все равно, кто тут возле него прыгает.
- Да ладно… - Ян потер припухшие веки, зевнул. – Иди спать, я сам…
- Ну, как знаешь…
Джар поднялся было – и снова сел рядом с ним, теребя седую бороду. Из конца в конец барака гулял сочный, раскатистый храп, кто-то тихо бормотал во сне, кто-то охал. Патрик лежал ничком, дыша тяжело и прерывисто. Ян тронул его руку. Горячая, очень горячая.
- Только бы выжил… – с отчаянием прошептал вдруг Ян.
Джар быстро взглянул на него.
- Не дергайся. Выживет, никуда не денется. Двадцать пять плетей – это тебе не сорок, не пятьдесят. Выживет. Молодой, крепкий… дурак только, но это уже не лечится.
- Да не хотел он бежать, - шепотом сказал Ян. – Только представил все как побег, чтобы…
- Чтобы – что?
Ян молчал.
- Не хочешь – не говори, твое дело… 
Джар замолчал резко, словно оборвал фразу на середине. А потом выдохнул, словно в омут бросился, и проговорил:
- Знаешь, Ян… сказать тебе хочу. Никому не говорил, носил в себе десять лет, а тебе скажу. Знаешь… ты меня прости…
- За что?! – с изумлением обернулся к нему Ян.
- За что? Да есть за что. Тогда, десять лет назад… знаешь, как я вас ненавидел!
- Нас?
- Ну, не тебя лично, конечно, и не принца твоего, вы ж еще мальчишками были. Тех, кто меня осудил тогда… - Джар хмуро посмотрел на него – и заговорил вдруг сбивчиво, путано, быстро. - Я тогда сколько проклятий на головы королевского дома сложил… на весь мир хватит. Едва не спятил… меня только ненависть удержала, я не мог подохнуть, оставив все так. Все эти десять лет молился, чтобы за меня судьба отомстила. Вот она и отомстила. Когда слух прошел про заговор и про то, что вас сюда привезут, я сначала чуть с ума не сошел от радости: вот оно! Услышал Господь мои молитвы и проклятия, покарал тех, кто мне жизнь сломал. Правда, и тогда уже подумал – жаль, что не короля в мою шкуру, жаль. А потом… а теперь понимаю, что отвечать мне за эти проклятия все равно придется – на том ли свете, на этом ли, неважно. Потому что не того я проклял, не того, кого надо было бы… а может, Господь так распорядился, не знаю. Твой Патрик остался таким, как я его помнил мальчишкой. И ты тоже… И таких проклясть – все равно  что безвинного человека напрасно осудить. Не знаю, может, и не я виноват в том, что вы сюда попали… но все равно – простите меня. Я хотел кары на головы королевского рода… но теперь – не хочу… Понимаешь?
Ян молча смотрел на него.
- Понимаю, - сказал он, наконец.
- На будущее урок мне будет. Хотя, конечно, я все это и раньше знал. Проклятия всегда возвращаются тому, кто их произносит. Наверное, и мне вернутся. Да и уже вернулись – виной перед вами. Ты хороший человек, Ян… и Патрик твой – тоже. Не знаю, правда ли вы виноваты в том, за что вас сюда упрятали, нет ли… не мне решать, да и дела мне нет до того. Принц наследный, тоже мне… - он невесело рассмеялся. – Видно, вовсе страна с ума сходит, если уж такое случается.
- Мы все пытались узнать тогда – за что ты сюда попал? – спросил Ян тихо.
Джар хмуро улыбнулся и помолчал. Ян вопросительно смотрел на него и хотел сказать уже: «Не хочешь – не говори»…
- За мерзкие и богопротивные ритуалы, - ответил, наконец, Джар. – Трупы младенцев я вскрывал…
- Зачем?! – потрясенно спросил Ян.
- Ну, я же лекарь, в конце концов. Вот представь: рождается человек – и сразу мертвым. Отчего, почему? Что с ним происходит там, в утробе, если он вместо того, чтоб для жизни появляться, сразу ТУДА уходит? Пока сам на тот свет не попадешь – не узнаешь, и у Господа Бога не спросишь… А младенцев-то хоронить надо… ладно если бедняк какой – у него за пару монет выкупишь дитя, он и рад, и глаза закроет, что богопротивное занятие. Вот и приходилось могилки детские разрывать… тайком, - Джар посмотрел на ошарашенные, испуганные глаза Яна и грустно улыбнулся. – На том и погорел. Целый год я вот так прятался, осторожничал. А потом, как на беду, родила мертвое дитя герцогиня… неважно, какая именно герцогиня, - он опять улыбнулся. – Во дворце суматоха, Ее Величество лично в покои герцогини несколько раз спускаться изволили – как же, родственница. А мальчишка – хороший, крепкий мальчишка – всего несколько минут прожил. Да еще и с шестью пальцами получился. Похоронили его, честь по чести, а я… а мне не терпелось. Да, я понимал, что рискую, но ведь узнать хочется…
- Узнал?
- Узнал… - в голосе его скользнула гордость. – Успел записать все, свел все свои наблюдения воедино, успел даже трактат этот выслать другу моему старому, он в Элалию уехал за год до того. Эх, Ян, какой я тогда счастливый был! Словно весь мир у меня на ладони! Молодой, глупый… И то сказать – ведь до меня никто, никогда этого не знал. Да, я понимал, конечно, что рискую, но… кто не рискует, тот не пьет шампанского, я ж не для себя, а науки ради.  Ходил, словно ошалелый. Сколько же пользы я могу принести… еще, дурак, думал в Университет со своими открытиями сунуться, студиозам рассказать… Да не успел, донесли на меня.
- А потом?
- А потом… суп с котом. Дыба да раскаленные клещи. С какой, мол, целью мерзким и злокозненным делом занимался. Им ведь, сыщикам да палачам, до факела, какой у меня интерес – богопротивный или научный. Суд, ссылка сюда – вот и вся награда, - он усмехнулся и сплюнул. – А ведь думал – ради людей стараюсь…
Патрик пошевелился и хрипло, сбивчиво забормотал что-то сквозь стон. Джар обтер ему лицо влажной тряпицей, осторожно пригладил спутанные, слипшиеся светлые волосы. И вздохнул.
- Суд был церковный, но Его Величество мог бы, мог меня вытащить, ему всего и надо было – слово обронить где-то кому-то. Не стал. Отступился, бросил меня монахам – как кость собакам. А я ведь Ее Величеству королеве Вирджинии жизнь спас, когда она после родов в горячке лежала. Десять лет у меня заноза эта в сердце сидела, -  сказал он. – А теперь… получается, что не тем жил я все это время. Ненависть помогает иногда, выжить помогает. Но… когда она уходит, то понимаешь, как ты был неправ. Я, может, путано говорю… я отвык здесь говорить за эти годы... но ты меня поймешь, я знаю. Я вас ненавидеть должен смертно… а вместо этого сижу вот тут и понимаю, что жалко мне его… - Джар кивнул на принца, - и тебя тоже жалко. И что делать мне теперь с этой жалостью? И на кой черт она мне нужна… да и сам я кому и зачем теперь нужен…
Он говорил словно сам с собой, а Ян смотрел на него и молчал.
- Может, тебе потом станет легче… - тихо сказал он, наконец.
Утром Джар был таким же хмурым и ворчливым, как всегда, и Ян не решился напомнить ему об этом ночном откровении. Да и смысл был напоминать? Но порой он думал, что дышать теперь стало легче – и ему тоже. Ненависть тех, кто с тобой рядом, тоже убивает, хоть и медленно. Принцу об этом разговоре Ян ничего не сказал.
Когда Патрику стало лучше, когда он окончательно пришел в себя, когда спал жар и раны стали понемногу затягиваться, Магда приходить перестала, оставив Яну бинтов и мазь для перевязки. Бог весть, почему, но Ян был даже благодарен ей за это. Он чувствовал, что если увидит этих двоих вместе, то сорвется и либо обложит их черными ругательствами, либо выставит Магду вон из барака – и смертельно обидит этим друга.
Ян свирепел при любом упоминании о лекарке еще и потому, что видел, как это ударило Вету. Теперь любовь Яна к девушке не была тайной ни для него самого, ни для принца, но из деликатности Патрик эту тему не затрагивал. А Ян не искал добра от добра, и потому темы женщин друзья теперь в разговорах старались не касаться. А если и касались, то вскользь – вот как сегодня.
Спустя две недели Патрика – еще полуживого, едва стоящего на ногах - увели в барак при карьере, где сортировали готовые каменные глыбы. Работа эта была несложной, и даже прикованный к тачке, он все-таки имел возможность отдыхать; не общие работы и уж тем более не ворот. Две недели наказания закончились как раз накануне. На ногах Патрик теперь держался вполне твердо, но силы прибывали медленно.
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #22 - 14.06.2009 :: 11:11:37
 
Вета подошла к друзьям, но не улыбнулась, как обычно, после приветствия. Лицо ее было усталым и замкнутым. Глядя на Патрика в упор, негромко сказала:
- Магда умирает…
Оба решили, что ослышались, и после ошеломленной паузы хором переспросили:
- Что?!
- Магда умирает, - так же сухо и тихо повторила Вета. – Патрик, она вас зовет …
Патрик беспомощно посмотрел на Яна. Потом сорвался с места.
Маленькая Вета с трудом поспевала за его размашистыми шагами. Возле выхода в зону охраны она дернула его за рукав:
- Не бегите так быстро, это подозрительно. И не забудьте перед солдатом сделать больной вид…
Патрик послушно умерил шаги, согнулся в три погибели и постарался навесить на лицо маску смертельно больного. Миновав солдата, который даже не спросил их ни о чем, Патрик прошептал:
- Что случилось, Вета?
- Она умирает, - повторила девушка отрешенно.
- Но ведь еще вчера… она же была совсем здорова!
- Да, - кивнула Вета. – Наверное, вчера вечером она и выпила это… А сегодня утром уже не могла встать…
- Да что выпила? – так же шепотом крикнул Патрик. – Что случилось, объясни же толком!
Вета остановилась. Потянула принца за рукав, заставляя нагнуться еще больше, и шепотом сказала на ухо несколько слов.
Патрик выпрямился. Смертельная бледность залила его лицо, губы затряслись.
- Это неправда… - беспомощно проговорил он.
- Это правда, - так же сухо ответила Вета. – За мужчин всегда расплачиваемся мы. Она сказала: «Не хочу для него такой судьбы, как для себя. Пусть лучше не родится совсем, чем его убьют здесь». Она права, к сожалению…
Не говоря ни слова, Патрик кинулся бежать. Единым махом пролетел до крыльца лазарета, едва не сбил с ног проходящего мимо солдата («Что, приятель, приперло? - с насмешкой крикнул тот. – Смотри, в штаны не наложи!»), ворвался в комнатку Магды и, подобрав цепь кандалов, чтобы не звенела, упал на колени возле ее постели.
- Магда…
И сразу понял, что она – уйдет, уходит. У живых не бывает такой восковой бледности, почти синих губ и синеватых ногтей на руках. Только глаза ее, ставшие враз огромными на худом лице, еще жили. При его появлении они засветились, Магда попыталась привстать.
- Пришел-таки… - с усилием она выпростала из-под одеяла руку и погладила его по щеке. – Пришел… А я уж боялась, что не успею тебя увидеть…
-  Магда! – Патрик взял ее ледяную ладонь, прижал к щеке. – Магда, любимая…
- Ничего… - она ласково и устало смотрела на него.
- Зачем ты это сделала? – с отчаянием спросил Патрик. – Ну зачем?!
- Не надо, милый… - она облизала сухие губы. – Ты же знаешь, что я права. Ну, что его ждало бы здесь? Он бы родился – и стал бы каторжником с рождения. Или все равно не родился бы… Знаешь… я ведь и не думала, что смогу… после того… ну, помнишь, я рассказывала… я уже и осторожничать перестала… а тут… То ли в наказание мне, то ли в награду… Впрочем, уже все равно. Не рассчитала я, - призналась она виновато. – Других пользовала, а сама себе не рассчитала. Думала, все кончится хорошо…
- Ты поправишься! – горячо сказал Патрик и понял, что она не верит ему.
- Не надо… - тихо сказала Магда. – Это меня Бог наказывает. Но мне так даже лучше… я – там – с ним буду, с маленьким…
Она помолчала.
- А может, и не буду, - сказала тяжело. – Я – грешница нераскаянная, а он… а он - ангел, он и согрешить-то не успел. Меня, наверное, в Ад, а его… а он… - две слезинки покатились по ее восковым щекам. – Он на тебя сверху смотреть будет. Тебя охранять. Умолю Господа – согласится. Ты живи… Я… мне не страшно, не думай. Я и не жалею даже. Одно только жаль – тебя больше не увижу. Я тебя люблю, принц… мой прекрасный принц… это мне плата за наше счастье… - Магда передохнула. – Сил уже нет… Только бы не больно было… мне было так больно, что еще раз я не выдержу…
- Магда… - прошептал Патрик. – Не уходи… не оставляй меня, Магда!
- Не могу, - виновато и ласково ответила она и попросила: – Послушай… побудь со мной… хоть немного. Боюсь… умирать страшно.
Патрик молча гладил ее пальцы и смотрел, смотрел на смуглое лицо, ставшее изжелта-бледным от потери крови, ловил ласковый и виноватый взгляд темных глаз. У него было такое чувство, словно с этой женщиной уходит вся радость и счастье мира. Он знал, видел, что конец ее близок, но вся душа его противилась этому. И он пытался судорожным усилием перелить в эти худые ладони хотя бы часть собственных сил, отдалить неизбежный миг. «Возьми лучше меня!» - молча кричала его душа, а сердце цепенело от ужаса. А потом Магда закрыла глаза и вроде бы задремала.
Снаружи разнесся хриплый удар колокола. Отбой.
Кто-то коснулся его плеча. Патрик оглянулся. Вета. Как и когда она появилась здесь?
- Вам нужно уйти, принц, - проговорила она тихо. – Хватятся…
- Черт с ним, - прошептал Патрик.
- Попадет же опять, - сказала Вета, но принц только махнул рукой.
- Тогда отвернитесь, - так же тихо попросила Вета. – Переменю подстилку…
- Я помогу…
В самом деле, неужели он станет стесняться, увидев оголенное тело любимой женщины, пусть и в неприглядном виде умирающей? Вета молча откинула одеяло. Осторожно, стараясь как можно меньше тревожить Магду, Патрик просунул ладони под ее плечи и колени и вздрогнул – постель была мокрой от крови. Он приподнял обвисшее, тяжелое тело, и Магда застонала, вырываясь из забытья. Аккуратно и быстро Вета сдернула темную влажную холщовую тряпку, постелила чистую, Патрик опустил Магду на топчан и бережно укрыл одеялом.
- Она спит… - тихо сказала Вета.
- Да… - Патрик отошел к окну, вцепился зубами в костяшки пальцев. Спустя пару секунд оглянулся и попросил Вету: - Расскажи… как это все случилось?
Вета вздохнула.
- Я давно подозревала, что тут что-то не то. Еще когда вы… когда вас поймали… почти сразу. Она была то такая веселая, то плакала без перерыва, а я все понять не могла, что же такое… думала – из-за вас она так переживает. Спросила однажды – она не ответила. А вчера вечером… перед выходным ведь… Магда сказала, чтобы завтра я не приходила… мол, дел особенных нет, ей и самой отдохнуть нужно. Я и поверила…
Вета помолчала.
- Сегодня утром я забыла про это предупреждение… уже к крыльцу подходила – вспомнила, но подумала, что ничего страшного, спрошу, есть ли работа, и если нет – вернусь обратно. – Она засмеялась невесело. – Как чувствовала… Зашла, смотрю – Магда на кровати корчится. Я к ней кинулась, спрашиваю – что случилось? Она молчит. Я думаю, она это зелье еще вчера вечером выпила, сразу после того, как я ушла. К утру она уже очень много крови потеряла, и сделать ничего нельзя было. Сейчас ей хотя бы не больно… а что было днем… - Вета махнула рукой.
- Но почему так вышло? – допытывался Патрик. – Ведь… неужели оно бывает только так… насмерть?
- Не знаю я, как оно бывает, - вздохнула Вета. – Наверное, по-разному. Теперь-то кто скажет? И плод тяжело выходил, и… - девушка умолкла и заплакала вдруг – сразу, неудержимо, давясь рыданиями, проговорив глухо: - Она мне сказала: «Так хотела ребенка… мальчика, светленького, красивого… но такой судьбы я ему не желаю».
- Перестань… - глухо попросил Патрик. Душа его скорчилась, сжалась  до одного крошечного комочка, который вопил изо всех сил: «Убийца!». Все на свете отдал бы он, еще тысячу раз под плети встал бы, лишь бы не видеть воскового лица в глубине комнаты, не чувствовать приторного солоноватого запаха – запаха крови и смерти. Он виноват дважды, трижды, на его совести две жизни. Пусть бы они лучше никогда не встретились, но Магда осталась бы жива…
Ночь тянулась без конца, и Патрик потерял счет часам. Время от времени Вета меняла подстилки, бросая их в таз с водой в углу комнаты, пыталась поить Магду чем-то с горьким запахом трав – без толку. В какой-то момент Патрик не выдержал – отключился, привалился к стене и закрыл глаза. В ушах звенело, кружилась голова. Спустя всего пару мгновений он почувствовал, как его плеча коснулась рука Веты:
- Проснись… проснись… скорее!
Патрик вскочил, подбежал к постели. Магда смотрела на него ясным, осмысленным взглядом:
- Если ты отсюда выберешься, - сказала она, едва шевеля губами, - найди мою маму…  Южная провинция, Сейра, дом Бартоша, Матильда Левец. Расскажи про меня. И сына… его зовут Терек. Разыщи его… Обещаешь?
- Обещаю, - прошептал Патрик.
- Ну и все, - Магда устало и с облегчением вздохнула. – Спасибо тебе… за все…
Она закрыла глаза, вытянулась на постели.  Вета и Патрик с замиранием смотрели на нее. Еще несколько минут… и лицо Магды стало строгим и чистым, уже не принадлежащим этому миру.

Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #23 - 14.06.2009 :: 11:13:12
 
*  *  *

Дождь тихо шелестел, стучал по крыше барака – тихий, мелкий. Весенний. Едва ли не первый в этом году – поил редкую, вытоптанную сотнями ног траву, горы, окружавшие лагерь, и, казалось, даже души людей. Необычная тишина – умиротворяющая, легкая – стояла над лагерем. Потом все станет по-прежнему, и люди будут ругаться, озлобленно глядя на сыплющуюся с неба морось, и дождь будет – только грязь под ногами и промокшие спины. Но пока… первый дождь. Первый…
И чуточку легче становилось… словно кто-то большой и сильный говорил: все образуется. Все успокоится, сынок, ты только верь…
Да вот не верилось.
Ян осторожно тронул Патрика за плечо.
- Не спишь?
- Нет, - ответил Патрик, не открывая глаз.
Со смерти Магды минул месяц, и за месяц этот Патрик не произнес и двух десятков фраз. Возвращаясь с работы, он просто ложился на нары и отворачивался к стене. На попытки друга заговорить невнятно отвечал «Да», «Нет» или «Не знаю» в различных сочетаниях. Ян ругался, пытался взывать к голосу разума, однажды даже закатил ему пощечину – не помогало. Патрик молча потряс головой, потер щеку и отвернулся. Он почти совсем перестал есть, и ночами, просыпаясь изредка, Ян видел, как тот лежит с открытыми глазами и молча смотрит в темноту.
- Ты ведешь себя, как истеричная девица, - заявил Ян однажды, пытаясь разозлить друга.
- Не нравится – не смотри, - ответил Патрик равнодушно.
Ян не знал, что еще можно сделать. Уговаривать и упрашивать - бесполезно. Ругаться – тоже. Сам он и жалел теперь почти незнакомую ему лекарку, и злился на друга, считая его, пусть и косвенной, но причиной смерти Магды, и жалко было ему «этого идиота», и досадовал он, считая, что если уж сводить себя в могилу, то делать это нужно как-нибудь иначе, а еще лучше – забрав с собой виновника своего несчастья. Но виновных-то не было, в том и беда, ищи – не ищи. Виноваты все и никто не виноват.
В ту страшную ночь, когда умерла Магда, Патрик вернулся в барак на рассвете. Душа его превратилась в черную яму, в которой полыхало пламя вины, отчаянная тоска и горечь утраты. И все уговоры, которые он слышал от Яна, еще больше увеличивали этот сжигающий ком. Он не знал, чего хотел. И чего не хотел, не знал тоже. Ему было все равно. На уговоры друга принц морщился, словно от боли, и молчал.
- Если ты себя уморишь, Магду ты этим не вернешь, - сказал ему как-то Ян.
Патрик вздрогнул, как всегда при имени Магды, обвел глазами барак в безумной, отчаянной надежде. Потом снова угас…
«Поговорили», - подумал Ян.
А еще была Вета. Вета, которая за одни те сутки замкнулась и словно повзрослела на десять лет. Ян пытался сделать хоть что-нибудь – но не знал, что, и мучился от любви и  жалости, которые не мог выразить словами. Он видел, как изводится девушка, и знал, что нужен ей сейчас совсем другой человек – тот, что лежит там, в бараке, лицом к стене, и молчит. Вета отвечала на его слова и даже улыбалась неловким его шуткам, но Ян видел, как стиснуты до белизны ее пальцы, как вскидывается она на каждый голос, хотя бы отдаленно напоминающий голос Патрика. И злился, злился на друга – еще и за это. Тот, кто мог помочь самой лучшей девушке на свете, не мог и не хотел этого сделать.
И никто, совсем никто в целом свете не мог сказать ему, что еще можно и нужно сделать…
Этим вечером, после очередной попытки Яна разговорить принца, Джар, наблюдавший за этим, сказал ему тихо:
- Не изводись ты так… Ты ему сейчас все равно ничем не поможешь, только хуже сделаешь…
- Но нельзя же так, - возразил Ян.
- Он должен сам, понимаешь? Только сам. Если захочет жить – вернется. А ты лишь себя загонишь. Отстань…
Больше никто как будто и не замечал ничего. В сущности, мало кому было дело до другого, каторга существует по своим законам, главный из которых – волчий. А если и попадаются люди, то их очень мало. И впервые Ян понял и оценил эти крошечные кусочки тепла и участия, что искорками просверкивали в тяжкой черноте. Он с благодарностью пожал руку Джару. А тот лишь усмехнулся…

*  *  *

И все оставалось по-прежнему, и так же светило солнце, и весна разгоралась во всем своем великолепии, и даже здесь, в лагере, чувствовалось жаркое ее дыхание. Только теперь, приглядевшись, смогла Вета оценить неброскую красоту горного леса, высокого неба и мрачных на первый взгляд, но величественных сосен. Как-то удивительно тихо и спокойно становилось на душе, когда перед закатом поднимешь голову и всмотришься в величественные горные вершины. Теперь, слава Богу, днем есть минутка – когда каторжники уходят на работу, в лагере становится относительно тихо.
Не раз, не два, и вслух, и про себя благодарила Вета Магду за эту вот возможность хотя бы крошечного одиночества. Останься она на общих работах… наверное, умерла бы давно. Не успела сказать спасибо, не успела… как много она, оказывается, не успела; был человек – и нет его, и никто уже не помнит, что была такая женщина, жила, дышала, взглядывала насмешливыми своими темными глазами, усмехалась, поправляя волосы. Восковое лицо Магды маячило перед глазами. Вета не плакала. Но почти каждую ночь видела Магду во сне.
Она просила ее – вернись. Не может же быть, чтобы так несправедливо и быстро, за сутки сгорел человек. Вета не сумела, не могла примириться с этой смертью. Она обещала, что отойдет в сторону, ни разу, ни словом, ни взглядом не помешает им с Патриком, никогда… пусть, все, что угодно, только бы Магда жила.
С тоской и стыдом вспоминала Вета один-единственный разговор, случившийся у них с Магдой вскоре после того, как Вета все поняла про нее – и Патрика. Она изводилась тогда несколько дней, почти перестала есть, из рук валилось все, и лекарка заметила это. И Вета вылила ей все – со слезами и криками, колотя кулаками по стене. А Магда выслушала ее спокойно и долго молчала. А потом проговорила жестко и негромко:
- Если любишь – добивайся. Пусть он увидит в тебе женщину. Если сам захочет. Но просто так я его не отдам, имей в виду. Если хочешь добиться такого человека, то будь его достойна.
И Вета враз замолчала, и больше они на эту тему не говорили. А теперь… а что теперь. Как бы ни было, ничего не вернуть.
Вета старалась поддерживать все так, как было при Магде. Так же утром обходила бараки, так же проверяла запас отваров и мазей, так же стирала бинты. И  ежеминутно с досадой ощущала собственное бессилие. Она ничего не знает и совсем ничего не умеет. И с ужасом думала, что делать дальше, и каждую минуту страшилась стука в дверь – вот сейчас придут за ней и велят идти обратно… после тишины и одиночества маленькой каморки Магды – снова общий барак? Уходя туда на ночь, Вета дождаться не чаяла утра, когда можно будет снова остаться одной. А еще – здесь была возможность мыться; Вета и сама не понимала раньше, как много это, оказывается, значит. Как быстро и легко превратиться из человека – в животное, и тогда уже не замечаешь, как от тебя смердит; горячая вода и гребень – как это мало и как много.
Теперь эта маленькая каморка стала ей домом.
Со времени смерти Магды минуло три недели, когда однажды вечером после короткого стука в дверь шагнул на порог, пригнувшись, комендант и остановился, обводя глазами комнату. Вета вскочила поспешно и испуганно посмотрела на него. Штаббс махнул ей рукой: сиди, мол.
Какое-то время комендант молча расхаживал по каморке. Вета следила за ним настороженным взглядом.
Потом он остановился и посмотрел на нее.
- Останешься тут лекаркой?
Чего угодно ожидала Вета, но не этого.
- Я?! – изумилась девушка. – Но я же…
Штаббс вздохнул - и сел рядом с ней на топчан. Вета испуганно отодвинулась.
- Послушай… - медленно и просто сказал комендант. – Послушай меня, девочка…
Он помолчал.
- Во-первых, все равно кому-то надо. Если не ты – то кто? Есть у нас один, целитель милостью Божьей, но ему запрещено… узнает кто – с меня голову снимут, и ему мало не покажется. А больше – кому?
- Да я же не умею ничего… - грустно сказала Вета.
- Так уж и ничего? Неужели Магда за столько времени ничему тебя не научила? Ты девушка грамотная, умная, если чего и не знаешь, то додумаешься сама. Если очень нужно будет – спросишь потихоньку этого, Альхейра… он не откажет, я знаю. Потихоньку, полегоньку – вытянешь. О людях подумай… хоть и отребье, мразь, а ведь все равно живые. Нам тут только эпидемий, мора повального и не хватало.
Вета опустила голову.
- Во-вторых, продолжал Штаббс, - пристально глядя на нее, - неужели тебе так хочется снова на общие работы? Ни в жизнь не поверю. И ты там не протянешь долго, максимум год, ну, два – и загнешься. А так… и жить здесь будешь, в каморе этой… не дворец, но все ж таки не в бараке, ведь правда?
Девушка молча кивнула.
- Мне жалко тебя, поэтому и уговариваю. Не захочешь – держать тут не стану, иди себе, пожалуйста, обратно. Но ведь здесь тебе самой лучше будет.
Он помолчал.
- Работы много, конечно, и уставать будешь, но все равно не так, как там, - он мотнул головой в сторону бараков. - Магда, поди, тебе растолковала уже, что к чему. Я, если честно, не особенно вникал, что она там и как делала… ты просто продолжай так, как она – и все. А по ходу дела разберешься. Не так страшен черт, как его малюют, - и он ободряюще улыбнулся Вете.
- Хорошо, - прошептала она. – Я согласна.
- Вот и умница девочка. Ночевать можешь тоже здесь, теперь это твое царство. Только знаешь что… постарайся без глупостей, хорошо?
- Каких глупостей? – непонимающе спросила Вета.
- А таких. Магда тоже, наверное, умирать не хотела…
Вета с испугом посмотрела на него. Знает все? Догадывается? Делает вид? Что он знает?!
- Словом, договорились, - подытожил комендант и тяжело поднялся. – Может, кстати, и друзьям своим когда поможешь… или мозги на место поставишь, - он вздохнул, - дураки ведь, прости, Господи… - И добавил после паузы: - Знаешь… нет ли у тебя чего от бессонницы?
Ту ночь Вета впервые проспала без снов, замертво свалившись на узкий топчан Магды.

Один из дней конца апреля принес девушке новые неожиданности.
За обедом, хлебая горячую похлебку, Вета не сразу заметила подсевшую к ней Алайю. Прежняя подружка все так же была расположена к ней, и при встречах они вполне дружелюбно обменивались парой слов – если была возможность.
- Слушай, - сказала ей Алайя, - я тебе такую новость скажу, упадешь!
- Какую? – рассеянно отозвалась Вета.
- Тут на тебя глаз положили… 
- Мгм, - пробормотала Вета, думая о своем.
- Ты меня слышишь, нет? Я говорю, тебя один дядя хочет…
- Как хочет? – не поняла Вета. – Поговорить, что ли?
- Поговорить, - хихикнула Алайя, - а потом и полежать. Соображаешь?
Вета отложила ложку и недоуменно посмотрела на нее.
- Как полежать?
- Ну, ты и дура, - покачала головой девчонка. – Объясняю еще раз, на пальцах. У нас тут есть такой дядя, Кныш его зовут. Большой дядя, и много может. Он меня в солдатскую кухню устраивал, когда… в общем, неважно. И ты ему понравилась. Если не будешь выпендриваться и ему угодишь, то горя знать не будешь – устроит он тебя потом на непыльную работу, кормить станет от пуза, знай только ублажай его. Поняла? Опять нет? Дура.
Вета отшатнулась в недоумении и ужасе, бросая ложку.
- Чего шарахаешься, дурочка? Это ж удача тебе привалила, радоваться надо…
- Нет, - прошептала девушка. – Ты выдумываешь, наверное…
- Ну да, - усмехнулась Алайя. – Он тебя сам скоро найдет, помяни мое слово…
В общем, она не очень-то поверила. Мало ли что девчонка напридумывала. Кому бы положить глаз на нее – здесь. Вета перестала ощущать себя женщиной… так, существо неопределенного пола, волосы запрятаны под платок, худая – так, что выпирают ключицы и  ребра, а руки в запястьях тонкие настолько, что даже, наверное, кандалы не удержатся. Ей постоянно хотелось спать, и единственное, на что хоть как-то хватало сил и гордости – умываться. Кому она может понравиться? Да и зачем…
Бегая из барака в барак, она выбросила это из головы.
День сменился вечером, в лагерь потянулись вереницы каторжников, возвращавшихся из карьера. Забрав из каморки миску и ложку, Вета шла мимо бараков за порцией горячего варева и хлеба, когда услышала вдруг рядом с собой:
- Эй, погоди, малышка! Какая ты красивая девочка…
Обернувшись, Вета увидела рядом с собой высоченного мужика, из тех, кого называют «шкафом» - в ширину ровно столько же, сколько в длину. Широкое лицо с перебитым когда-то носом выглядело бы добродушно, если бы не холодный взгляд маленьких глаз, прячущихся под густыми бровями. Похожие на оладьи губы кривились в ухмылке. Странно, неужели она ни разу не встречала его раньше? Или новенький?
- Какая хорошая девочка, - пробасил мужик, хватая ее за руку. – Пойдем со мной, красотка?
- Простите, - пробормотала она, отступая.
- Я тебе хлеба дам, - сообщил детина, удерживая ее. – Две пайки, мало не будет!
Вета вырвала руку и еще больше попятилась, ища взглядом охрану. Как назло, ни одного солдата не было видно поблизости.
- Уйдите прочь! – выкрикнула она.
- Ишь, еще кочевряжится, - удивился каторжник. – Благородная, что ль? Пошли, говорю, довольна будешь!
Он схватил девушку за талию и притянул к себе. Огромная лапа алчно сжала ее грудь, другая проехалась по спине, спустилась ниже.
- Ты, красотка, подумай, - прошептал он. – Кныш всегда дело говорит, запомнила? Завтра выходной, приходи сюда. Я тебя не обижу, а будешь моей – никто тебя тронуть не посмеет, и есть будешь досыта, поняла?
- Пошел вон, драная рожа! – выпалила Вета и, вырвавшись, бросилась бежать.
Каторжник расхохотался ей вслед.
- Я дважды не предлагаю, - крикнул он, даже не делая попыток погнаться следом. – Подумай, детка!
Вета мчалась со всех ног, не разбирая  дороги. Скорее, укрыться в каморке, туда-то он не сунется, охрана завернет! Пот и слезы заливали ей глаза.
- Вета! – услышала она вдруг знакомый голос и споткнулась. Крепкие руки осторожно удержали ее, не давая упасть. – Что с вами?
Патрик! Девушка вцепилась в него судорожной хваткой и всхлипнула.
- Что случилось? – снова спросил Патрик. – Ну-ка… - он отвел ее в сторону, в узкий проход между двумя бараками, и оглянулся. – Рассказывайте!
Дрожа и все еще цепляясь за его куртку, как за якорь спасения, Вета выложила ему все, и не так уж много слов понадобилось, чтобы Патрик все понял.
- Кто это? – спросил он очень спокойно. – Вы можете его показать или описать?
Вета кивнула. И расплакалась опять, уже с облегчением, прижимаясь к нему.
- Его, кажется, Кныш зовут, он так сказал. Огромный, - выговорила она. – Лицо такое… страшное, нос сломан. Большой очень, на быка похож.
- А, понял, - сказал Патрик, подумав. – Знаю.
Вета подняла голову и посмотрела ему в лицо. И словно впервые заметила, каким холодным стал его взгляд, какими гибкими и точными сделались движения, как заходили желваки под тонкой кожей.
- Патрик…, - прошептала она.
- Давайте-ка я вас провожу, Вета, - проговорил он так же спокойно и вроде бы беспечно. – Идемте. И постарайтесь пока в одиночку не ходить, ладно? Ничего не бойтесь, а если вдруг он снова подойдет – кричите, зовите охрану.
- Я боюсь… - тихо сказала она, идя с ним рядом и радуясь ощущению тепла и защищенности, которое всегда охватывало ее рядом с ним. – Днем-то ладно, а вот ночью…
- А ночью вы будете у себя, туда он не сунется. Не бойтесь, - повторил Патрик. – Все уладится. Вот мы и пришли.
Принц остановился. И улыбнулся ей, тронул за руку.
- Идите, Вета. Не бойтесь, все будет хорошо…
Эту ночь Вета почти не спала. В каждом шорохе чудился ей звук чужих шагов, хриплое дыхание, злобная усмешка. Днем она перебегала территорию лагеря, озираясь, и чувствовала себя в безопасности только в каморке Магды, запирая засов. Ей казалось, что все теперь против нее, за каждым углом чудилось ей затаившееся зло; вот-вот набросятся, схватят, уволокут с собой. И хотя встреченные ей каторжники не обращали на нее ровно никакого внимания, а вчерашнее страшилище больше не попадалось, все равно нервы были натянуты до предела, а сердце гулко билось.
Ближе к вечеру девушка немного успокоилась. Никто не подкарауливал ее, никто не угрожал; солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь маленькое оконце в каморку лекарки, придавали комнате вид мирный и уютный. Во дворе дружно курлыкали голуби, важно бродя по грязи.
Уже вот-вот должен был прозвучать сигнал к отбою, когда в коридоре затопали шаги. В дверь негромко постучали, и знакомый голос спросил:
- Можно?
Под низкую притолоку, пригнувшись, вошел Патрик и  остановился на пороге.
- Можно? – повторил он. – Здравствуйте, Вета…
- Патрик! – воскликнула она, вскакивая и краснея от радости. – Как вы здесь…
Патрик тихонько вздохнул. Окинул взглядом маленькую комнату, и девушка заметила, как дернулись его губы.
- Да я… в общем, по делу. Вы мне не поможете?
Он шагнул на свет, и девушка охнула, разглядев его лицо. На скуле чернела огромная запекшаяся ссадина, губы разбиты, костяшки пальцев ободраны.
- Что случилось?! Сядьте, ваше высочество… что случилось?
Еще раз хлопнула дверь, на пороге возникла высокая фигура – Ян.
- Ну, как? – спросил он весело. – Живой? Добрый вечер, Вета.
- Добрый вечер, - обрадовалась девушка и удивилась еще больше. – Что случилось-то? Почему вы здесь – так поздно? До колокола – полчаса…
-  Привел вот этого суслика… - сообщил Ян, проходя в угол, чтобы не мешаться под ногами. – Опять ему шкуру попортили…
Вета в ужасе повернулась к Патрику.
Ян вытащил из-за пазухи краюшку хлеба и протянул принцу:
- Ешь…
- Спасибо, - отказался Патрик, - я не голоден. Оставь себе…
- Ешь, я сказал! – рявкнул Ян, всовывая хлеб в его руку. – Живо!
Вета переводила непонимающий взгляд с одного на другого.
- Вета, - сообщил Ян, поворачиваясь к ней с видом заправского исследователя, - перед вами идиот обыкновенный, исчезающе редкий вид. Поглядите на него внимательно. Вы знаете, что вытворил этот… ммм… экземпляр?
- Ян! – резко проговорил принц.
- Сей субъект, - продолжал Ян, не обращая внимания, - вчера учудил драку…
- С кем? – в ужасе выговорила девушка.
- Да есть там один… из третьего барака, кажется. Кныш… может, видели – здоровый такой, с перебитым носом?
- Ян! – опять резко сказал Патрик.
Вета медленно кивнула, прижимая пальцы к вискам.
- Уж не знаю, чем означенный Кныш не угодил нашему высочеству, но только высочество вчера перед отбоем подошел к этому типу и… сначала они, конечно, о чем-то вежливо побеседовали. Слово за слово – и наше высочество красиво так и аккуратно съездил ему, - Ян хихикнул, - не совсем по уху, но не скажу, куда именно. Тот, ясно, в долгу не остался, ну и – извольте видеть, драка. Потом охрана подоспела...
Вета поежилась, представив себе в красках эту картину: огромный, точно глыба, Кныш с пудовыми кулаками и свирепой яростью -  и худой, гибкий, как лоза, Патрик, казавшийся, наверное, рядом со своим противником совсем хилым.
- И что?! – прошептала девушка.
- Да ничего особенного, - язвительно ответил Ян. – Плети опять да половинный паек на неделю обоим. А половинный паек – это пустая похлебка без хлеба раз в день, на ней и так ноги протянешь, а уж если норму выполнять надо, так вообще жизнь прекрасной покажется…  Да ешь же ты! – рявкнул он опять.
- Кто тебя просил рассказывать это? – поинтересовался Патрик – и, поколебавшись, вцепился зубами в краюшку.
- А дальше что? – перебила Вета.
- А дальше ничего. Привел вот – может, вы ему хоть немного прорехи в шкуре залатаете? По-моему, у вас скоро ниток не хватит спину ему зашивать… только-только на ноги встал – и опять… Так он ведь еще и упирался, идти не хотел…
Тут только Вета заметила, что движения принца очень скованны, что сидит он  на топчане преувеличенно прямо, стараясь не касаться спиной стены.
- Было бы из-за чего, - равнодушно сказал Патрик, расстегивая куртку. – Царапины…
- Ну-ну, - хмыкнул Ян и продолжал ехидно. – А еще, Вета, данный экземпляр почему-то не хочет ответить на вопрос, зачем ему это было нужно. Раньше наш принц влезал в драки только по поводу. Теперь, видимо, станет нарываться и без повода… ради интереса, я полагаю. Ему, наверное, врагов не хватает, мало приключений стало. Этого Кныша, - рявкнул он, - даже кое-кто из охраны боится. Он этого так не оставит. Ты хотя бы понимаешь, что делаешь? 
Патрик молчал.
- Это из-за меня… - тихо сказала Вета, отчаянно глядя на принца. – Это все из-за меня…
- Почему из-за вас?
Сбиваясь, путаясь, рассказала девушка свою невеселую историю. Не успела она закончить, как Ян заорал яростно, грохнул кулаком по стене и вскочил.
- Почему ты сразу-то не сказала?!
- Сядь, - потянул его за руку Патрик. – Тебя там только не ждали…
Ян резко повернулся  к нему.
- А ты… как ты мог молчать?
- Так и мог, - так же равнодушно ответил принц, дожевывая крающку. – Лучше было бы, если б ты туда сунулся, что ли?
Ян сжал кулаки и шагнул к двери.
- Ну, я ему устрою, - процедил он сквозь зубы. – Я эту гниду в землю зарою…
Патрик вскочил, поймал его за плечо и толкнул обратно.
- Охолони. Не пойдешь ты сейчас никуда и ничего не устроишь.
Ян вырвал руку. Но тут Вета метнулась ему наперерез и неожиданно строго сказала:
- Мало нам одного такого… бойкого, еще вас, Ян, потом чинить, да? Сядьте и помолчите!
Ян мгновенно смолк.
- Рубашку снимайте, - велела Вета, подходя к Патрику с чашкой теплой воды и куском полотна.
И – смутилась вдруг, залилась вишневой краской до самых ключиц так мучительно и ярко, что Патрик взглянул на нее – и покраснел тоже, отвел глаза. Потянул через голову рубашку…
- Нет, сначала давайте лицо… - проговорила Вета глухо.
Грустно и внимательно смотрел на них из угла Ян – и молчал.

Продолжение следует
Наверх
 
 
IP записан
 
nion
Опытный
**
Вне Форума


Я люблю этот Форум!

Сообщений: 50
Re: Сказка о принце
Ответ #24 - 14.06.2009 :: 15:21:08
 
*  *  *

Два дня Патрик ловил на себе взгляды каторжников – то удивленные, то опасливые, то испуганные. Однажды показалось ему даже, что Папаха собирается ему что-то сказать – но никак не решается. Впрочем, он не собирался ломать голову над причинами такого странного внимания.
За эти два дня они с Яном едва не поссорились всерьез. Каждую свою хлебную порцию Ян честно делил на две части - и страшно ругался, когда Патрик отказывался от своей половины. На «половинном пайке» действительно можно было ноги протянуть - у принца от голода кружилась голова и дрожали руки. Но взять хлеб означало, что Ян тоже останется голодным – и Патрик отказывался, стараясь не смотреть на маленький, сводящий с ума полузасохший кусочек в ладони друга. И они препирались вполголоса, честя друг друга последними словами; потом Патрик просто падал на нары и отворачивался к стене.
Вечером, перед самым отбоем, когда все обитатели бараков собирались уже на своих местах и, зевая, занимались кто чем мог в ожидании колокола, Патрика окликнули от входа:
- Эй, Принц! Тебя там спрашивают, выдь-ка сюда!
- Кому бы… - недоуменно пожал плечами Патрик – он едва успел лечь.
- С тобой пойти? – поднял голову Ян.
- Да зачем… Сейчас вернусь…
Ни он, ни Ян не заметили, какими опасливыми взглядами провожал его барак. Яфф дернулся было следом, но Йонар поймал его за руку. Папаха нехорошо ухмыльнулся.
В сенях Патрик столкнулся с вбегающим Джаром.
- Уфф… успел. А ты куда? Колокол скоро…
Принц пожал плечами.
- Говорят, кто-то меня там спрашивает…
- Стой! – резко сказал вдруг Джар, хватая его за руку. – Кто спрашивает?
- Да я-то откуда знаю?
- А ну, погоди!
Патрик недоумевающее посмотрел на него.
- Ты что?
Джар потянул его в сторону от входа.
- Вот что я тебе скажу, мальчик, - тихо, но внушительно проговорил он. – Ты делаешь себе врагов быстрее, чем следует. И по меньшей мере глупо соваться вот так, одному, неизвестно куда.
- Да в чем дело-то?
- Ты дурак или прикидываешься? – зло спросил Джар. – После этой вашей драки Кныш на тебя зуб точит. Понимаешь? Будь осторожен теперь, принц, будь очень осторожен. Здесь у нас случиться может все, что угодно, и если ты еще хочешь жить…
Патрик пожал плечами и шагнул к двери.
- Дурак, - проворчал Джар, осторожно приоткрывая дверь. – Ладно, идем вместе…
На улице не было ни души. Майский закат сменился почти ночной темнотой, и только над западной частью забора еще догорала оранжевая полоска. Под ногами хлюпала грязь после недавнего ливня. Вот-вот ударит колокол, и все, кому не хотелось неприятностей, уже сидели или лежали на своих местах в ожидании сладкой минуты отбоя.
- Нет никого, - тихо сказал Патрик. – Чего ты боишься?
В темноте мелькнул тусклый блик – так отсвечивает металл, если на него падает случайный свет. За оставшиеся доли секунды Джар понял, что не успеет ничего, кроме одного...
… чья-то мощная сила ударила Патрика в спину, толкнула вперед. Он запнулся о попавшийся под ноги камень, полетел лицом вниз в жидкую грязь; от неожиданности и боли потемнело в глазах. Совсем рядом прозвучал хриплый, сдавленный вскрик, а потом – удаляющийся топот, а потом – почти сразу – стук солдатских сапог. Патрик опомнился, вскочил – и едва успел подхватить оседающего наземь Джара.  Остро заточенный нож вошел в бок почти по рукоять. Что-то мокрое, липкое, черное стекало по одежде маленького лекаря; неподвижные карие глаза смотрели в нездешнее небо.

В теплой комнате грязные капельки скатывались с волос, с рукавов и воротника куртки. Патрик равнодушно смотрел на эти капельки. Ему очень хотелось спать, а медленный, бесконечный звук капающей на стол воды мешал закрыть глаза и провалиться в сон. Полосы крови на руках, на одежде были еще сырыми и неприятными на ощупь. Прошел едва ли час, а казалось – сто лет с того момента, как, срывая голос, он закричал что было сил, как пытался удержать маленькое, но удивительно тяжелое тело Джара, как потянул на себя нож – и тот выскочил из раны, выплеснув фонтанчик крови. Ругань охранников, голоса, крики – все слышалось словно издали, все заслонил этот всплеск и широко открытые глаза мертвого Джара. А потом все стало резко все равно, и было уже неважно, куда и зачем его ведут. Очень хотелось спать…
Из тупого оцепенения выводил звук шагов и голос. Комендант мрачно расхаживал по кабинету из конца в конец и от души матерился.
- Я не понимаю, чего вы добиваетесь, - сказал Штаббс, наконец, остановившись напротив него. – Объясните, может, я пойму, наконец?
- Вас что-то не устраивает? – спросил Патрик, не глядя на него.
- Меня не устраивает все! – комендант резко развернулся к нему. – Все! С того самого дня, как вас привезли сюда!
- Я-то здесь при чем? – пожал плечами Патрик. Глаза закрывались сами собой.
- Послушайте, - комендант посмотрел на него. – Я вообще не пойму, вы жить хотите?
- При чем здесь это?
- При том, что я не могу бесконечно вас прикрывать! Вы постоянно ввязываетесь в истории, на которые я не могу, не имею права закрывать глаза. Ведь недели не проходит – то одно, то другое. То драка. То стычка. То грубость охране. То побег. То еще что-нибудь. Вы переходите все границы, Дюваль.
- Я? – зевнул Патрик. – По-моему, как раз наоборот…
- И постоянно с вами что-нибудь да случается, - продолжал Штаббс, не слушая его. – Я понимаю ваше стремление устранить несправедливость любой ценой, везде, там, где увидите. Но ведь кончаются такие истории почти всегда одинаково, вы это сами видите. У вас вообще элементарное чувство безопасности есть? Инстинкт самосохранения или еще что? Или вы махнули рукой на свою жизнь?
Патрик подумал.
- Не знаю, - честно ответил он.
- Не знает он! А отвечать потом – мне! А шишки посыплются на мою голову, если с вами здесь что-нибудь случится! И ведь случится, обязательно случится, если будете так продолжать… дело кончится тем, что на вас ополчится весь лагерь, и что потом мне с вами делать – опять прятать в карьере? И потом, я тоже не могу закрывать глаза на ваши выходки и делать вид, что все это пустяки, потому что иначе остальные будут думать: если можно одному, то можно и мне. Эти постоянные нарушения дисциплины! Эти грубости охране! По правилам за такое полагаются плети, а вы…
- Да я, по-моему, и так уже…- усмехнулся Патрик.
- И так уже, - проворчал комендант. – Было бы и так уже, вы бы здесь не сидели. На девять из десяти ваших вольностей я закрываю глаза, но ведь так продолжаться бесконечно не может. Дело кончится тем, что вас просто запорют здесь насмерть. Если бы каждую вашу выходку я наказывал так, как полагается, на вас бы уже места живого не было… Вам мало было истории с побегом? Вам мало драки с этим, как его… ну, неважно? Я же вижу – вы едва на ногах держитесь. Нет, вы продолжаете, - он споткнулся, - выеживаться. Зачем вы наживаете себе врагов, если этого можно избежать? А сегодня – так это вообще… я ни минуты, кстати, не сомневаюсь, что нож, который достался этому несчастному Альхейру, был предназначен вам!
Патрик стиснул зубы и опустил голову.
- То, что вы живы еще – случайность, поймите. До сих пор вас не убили ночью лишь только потому, что боялись…
- Чего? – усмехнулся Патрик невесело.
- Последствий, Дюваль! – резко сказал комендант. – Последствий! Но я не могу защищать вас вечно. Рано или поздно это поймут, и тогда…  а ведь у вас есть друг. Вы хотите, чтобы его постигла та же участь? Его могут зарезать просто по ошибке… он ведь постоянно прикрывает вас, вытаскивает из всех историй, его могут убрать просто потому, что он мешает. Вы хотите для него такой судьбы?
Штаббс пристально посмотрел ему в лицо.
- Ваша собственная жизнь, как я понимаю, вам уже не дорога. Но вы рискуете и чужой жизнью – тоже, поймите это! Угомонитесь, Дюваль, перестаньте лезть на рожон, утихните! Вы думаете, плети и столб – это самое страшное, что здесь есть?
- Нашли чем пугать… - едва слышно проговорил Патрик.
- Каторжники, знаете ли, - проговорил Штаббс, пристально глядя на него, - это не противники на фехтовальном турнире и не оппозиция на государственном уровне. Они народ простой и незатейливый. Даже если вы выживете, вы на всю жизнь останетесь калекой. Вы хотите этого для себя?
Патрик закрыл глаза. Ему было все равно.
Комендант крепко выругался еще раз. Потом вышел ненадолго и, вернувшись, положил на стол большой кусок хлеба, поставил стакан с молоком, тарелку с чем-то горячим и аппетитно пахнущим настоящей едой.
- Ешь, - сказал он тихо.
Патрик сидел все так же прямо, только лицо его чуть дрогнуло. Ароматный, свежий запах хлеба и мяса сжал внутренности спазмом.
- Благодарю, я не голоден, - очень спокойно проговорил он.
Штаббс придвинул к нему тарелку.
- Гордым быть почетно, мальчик, - сказал так же тихо. – Но не лучше ли остаться в живых?

*  *  *

Первая неделя мая прошла под знаком ожидания. Наконец подсохла весенняя грязь, и распутица уже не могла помешать установившемуся конному пути. Что-то неясное носилось в воздухе; слухи ползли, словно дым от пожара, вспыхивая то там, то тут самыми неожиданными предположениями. Говорили об амнистии. О том, что скоро у короля родится сын-наследник, а значит, что-то да последует за этим, что-то изменится в судьбе обитателей рудника. О том, что будет война. Ян, выслушивая очередное отчаянное предположение, только улыбался.
В воскресенье утром, едва прозвенел сигнал подъема, лагерь загомонил – и затих неожиданно. Тишина, и даже охранники не ругаются, и не слышно обычных проклятий. И даже колокол – сигнал на работу – никак не может прозвенеть, и мучительное ожидание вот-вот должно взорваться – но только чем?
Многие клялись, что своими глазами видели, как от главных ворот к дому коменданта шел покрытый пылью человек. Незнакомый, в гражданской одежде. А каждый новый человек здесь – перемена в чьей-то судьбе. И лагерь затих. Все словно обычно текло, но каторжники, занятые каждый своим делом, время от времени поднимали голову и прислушивались.
Ян, скрестив ноги, сидел на нарах и пытался зашить расползавшуюся по шву рубашку. Расползалась она исключительно от ветхости, но надежда, как известно, умирает последней… Облизывая исколотые иглой пальцы, Ян шепотом чертыхался. Патрик, как обычно, лежал, отвернувшись к стене.
- Успеть бы до колокола… - вслух вздохнул Ян и зашипел: - А-а-а-а, черт!
- Эй, - крикнул кто-то. – Принц, ты там где? Тебя комендант хочет!
- Нежно хочет? - хмыкнули рядом.
- И так хочет, и этак…
Шутки на эту тему стали уже привычными.
- Эй, уснул, что ли?
Принц молча поднялся, сунул ноги в башмаки и вышел. Ян проводил его обеспокоенным взглядом. Оччччень интересно… комендант хочет. А зачем?
За окнами раздались крики, топот множества ног, захлопали двери, кто-то даже выстрелил, словно в панике. Ян вскинул голову. Что случилось?
Грохнула дверь, в барак ворвался молоденький незнакомый парнишка и ликующе заорал:
- Братва, урраа! Король умер! Помилование будет!!
В бараке загомонили, задвигались. Ян выронил иголку, не поверив услышанному. А мальчишка тем временем приплясывал и кричал:
- Помилование будет! Король умер, люди!
И выбежал, хлопнув дверью. Голос его зазвенел во дворе, ударила дверь соседнего барака…
Очнувшись, Ян отшвырнул рубаху и вскочил. Охая от боли в отсиженной ноге, захромал к выходу. Выскочил из барака и, не обращая внимания на идущих навстречу солдат, которым полагалось кланяться, кинулся к комендантскому домику. Охранника у входа, против обыкновения, не было. Ян влетел в дверь, промчался по коридору – идущий навстречу комендантский денщик заступил было дорогу, но потом махнул рукой, только проворчал что-то вслед, - рванул дверь комнаты. Фон Штаббс сидел за столом и что-то писал. Услышав стук двери, он поднял глаза и, не удивившись, сказал невозмутимо:
- Пошел вон…
- Господин комендант, - выдохнул Ян, - скажите, это правда?
- Что именно? – поинтересовался Штаббс, с любопытством глядя на него.
- Говорят, что король…
- Да, к сожалению. – Штаббс встал и так же невозмутимо перекрестился. – Его величество Карл Третий Дюваль изволил почить с Богом… впрочем, полагаю, ваш друг вам все расскажет. Закройте дверь с той стороны, осужденный, если не хотите неприятностей.
Ян выскочил на улицу. Где же Патрик?
Лагерь охватило сумасшествие. Люди кричали, обнимались, кто-то плакал, кто-то грозил небу кулаком, кто-то молился. Начальство не показывалось, и, казалось, общее безумие не коснулось их. В общем радостном крике отчетливо выделялись женские голоса. Какая тут работа, какой колокол?
Но где же Патрик? Ян пробежал весь лагерь, но нигде не нашел его; оглядел все закоулки – пусто.
Он нашел принца в бараке. Патрик сидел на нарах, ссутулившись, свесив руки между колен и уставившись неподвижным взглядом в пространство. Прочие обитатели барака то радостно гомонили, то смущенно шикали друг на друга, кивая на принца, но он не видел и не слышал ничего. Лицо его было белым, как мел, и очень спокойным.
- Патрик… - Ян опустился рядом.
- Я знаю, - отозвался тот невнятно и монотонно.
Ян сжал его ладонь.
- Принц… - шепнул он, не зная, что сказать. – Держись, Патрик…
- Я знаю, - так же монотонно проговорил Патрик, по-прежнему глядя в никуда.
Ян беспомощно огляделся. Что с этим делать, он не знал. Секунды бежали, а Патрик все так же сидел, не шевелясь, и из глаз его выглянула смерть. Он становился все белее и неподвижнее, словно жизнь уходила, покидала это тело по собственной воле. А потом медленно повалился на нары и закрыл глаза.
- Патрик! – отчаянно крикнул Ян и обернулся. – Помогите… – прошептал он беспомощно – голос изменил ему, и принялся растирать ледяные ладони принца. – Патрик, что ты, не надо, - шептал он все так же беспомощно, не зная, что еще сделать.
От входной двери обернулся к ним Верег, подскочил, отстранил Яна и первым делом закатил лежащему на нарах увесистую пощечину. Патрик еле слышно застонал.
- Ага! – обрадовался Верег. – А ну-ка еще… - он отвесил вторую затрещину. -  Ну-ка, все вон отсюда! – крикнул он, обернувшись, и яростно сказал Яну: - Не стой столбом! Воды мне добудь горячей, а лучше – вина…
- Да где…
- Где хочешь! Живо!
Когда Ян вернулся с котелком кипятка, в бараке почти никого не было, а Патрик сидел на нарах, привалившись к стене и закрыв глаза. По щекам его струились слезы.
- Поплачь, поплачь… - сказал Верег устало. – Полегчает. Ф-фу… - он увидел Яна. – Вот и водичка пришла…  Ну, ты даешь, Принц... Возьми-ка кипяточку попей…
Патрик послушно сделал несколько глотков из грязной кружки, но поперхнулся, закашлялся и закрыл лицо ладонями. 
Наверх
 
 
IP записан